— Муж мой, — коснулась его руки Фэйли, — прошу тебя…
От нее пахло болью, и у Перрина сжалось сердце.
— Все дело в белоплащниках, — сказал он.
— Что? Перрин! Разве я не говорила…
— Все это началось тогда, когда я впервые столкнулся с белоплащниками, — твердо продолжил Перрин. — И как-то связано с тем, что я обнаружил за несколько дней до встречи с ними.
Фэйли сдвинула брови.
— Я же рассказывал, как убил двух белоплащников? — спросил Перрин. — Еще до нашего знакомства?
— Да.
— Усаживайся поудобнее, — сказал он. — Тебе надо выслушать эту историю от начала до конца.
И он заговорил — поначалу нерешительно, затем все увереннее. Рассказал о Шадар Логоте и о том, как разделился их отряд. Рассказал о том, как Эгвейн выбрала его старшим в их паре — пожалуй, тогда он впервые был вынужден взять руководство на себя.
О встрече с Илайасом он уже рассказывал. Фэйли знала о Перрине многое. То, о чем он никому не говорил. То, о чем он не говорил даже с Илайасом. Она знала о волке. И еще она знала, что Перрин боится потерять человеческое «я».
Но она не знала, что он чувствует в бою. Не знала, каково было убить тех белоплащников. Каково было ощутить вкус их крови — и у себя во рту, и через связь с волками. Она не знала, каково это — знать, что твоя жена в плену, и чувствовать, как из-за этого тебя пожирает страх, гнев и отчаяние. И Перрин сбивчиво рассказывал, каково все это.
Рассказал о бешенстве, в которое впал, когда разыскивал ее в волчьем сне. Рассказал о Ноаме и о том, что боится, не случится ли такое с ним. И еще о том, как во время битвы пробуждается волк внутри него.
Фэйли, озаряемая пламенем свечей, молча слушала рассказ Перрина, обхватив руками колени. Судя по запаху, ей было не по себе. Наверное, стоило опустить некоторые подробности: какой женщине хочется знать, что ее муж, убивая врага, превращается в зверя? Но Перрин продолжал говорить. Ему хотелось избавиться от секретов. Он устал носить их в себе.
Чувство облегчения усиливалось с каждым произнесенным словом. Говоря о внутренней борьбе, Перрин как будто снимал с плеч тяжелую ношу. В отличие от ужина — надо сказать, весьма трогательного, — эта исповедь позволила ему расслабиться по-настоящему.
Закончил Перрин рассказом о Прыгуне. Он и сам не знал, почему отложил эту часть истории на потом, ведь Прыгун имел самое прямое отношение и к белоплащникам, и к волчьему сну. Однако Перрину казалось, что так будет правильнее, вот он и закончил рассказом о Прыгуне.
Договорив, он уставился на пламя одной из свечей. Две другие потухли, а огоньки остальных едва мерцали, но этот свет не казался Перрину тусклым. Он с трудом вспоминал дни, когда его органы чувств были слабыми, как у обычного человека.