Я взял его осторожно, будто боялся, что оно рассыплется у меня в пальцах.
Почерк был ровный, спокойный, без суеты. Бумага — плотная, дорогая, та самая, какую я видел лишь в немногих домах. Моё имя — Йенн Маккена — было выведено чётко, без украшений.
От Эвелин?
Я сел, медленно, тяжело, словно за эти шаги меня настигла вся усталость двух лет. За всё время от неё пришло лишь одно короткое известие: родила сына и дочь, дети здоровы. Ни жалоб, ни упрёков. Я часто думал, что это молчание — признак слабости или болезни.
Я провёл ладонью по лицу, словно смывая с него пыль дорог и кровь воспоминаний.
— Ну что ж… — сказал я тихо, сам себе. Печать поддалась легко.
«Моему супругу, лорду Йенну Маккене»
«Милорд,
пишу без лишних слов. Дом в порядке. Замок стоит, земли сохранены, люди живы, скот и запасы учтены. Ни мятежей, ни утрат, о которых стоило бы тревожиться.
Наши дети здоровы. Сын и дочь растут быстро, крепкие, спокойные, под надёжной опекой. Им хватает еды, тепла и заботы.
Ваша мать, леди Фиона, была тяжело больна, но сейчас идёт на поправку. Опасность миновала.
Со мной всё благополучно. Я исполняю свои обязанности и держу замок так, как вы оставили его на моё попечение.
Не беспокойтесь о нас. Делайте то, что должны, и возвращайтесь живым.
Пусть Бог хранит вас в битвах и на дорогах.
Эвелин, леди Маккена »
Я снова внимательно взглянул на письмо. Сухое. Твёрдое. Ни слова эмоции. Ни капли тепла. Просто факты: дом стоит, дети живы, мать поправляется, замок и земли в порядке.
Я перечитал строки ещё раз. Что я хотел найти в этих словах? Признание, заботу, тоску, страх? Ничего. Лишь точный отчёт, как будто читаешь донесение стражи, а не письмо молодой жены.
— Чего я ожидал? — пробормотал себе. — Мы с Эвелин едва знаем друг друга. Один день. И та ночь… та ночь была не для нежности, а для долга. И вот теперь этот железный отчёт.
Я сжал письмо в руках, чувствуя его холод, и всё же в нём была странная сила. Живы. Дети крепки. Мать на поправке. И я… должен быть жив, чтобы это увидеть.
Я снова посмотрел на аккуратный, ровный почерк. « Жестко… — подумал я. — Но, черт возьми, именно так и должно быть ».
Я медленно развернул второе письмо, и глаза мои пробежали по знакомым чернилам, по ровным строкам, привычным строгим буквам моей матери. Но уже первые слова — тепло, забота, непривычная мягкость — заставили меня замереть. Два года её писем — каждое с упрёком, с презрением к Эвелин, к жене, что я едва знал, и вот теперь… другая Фиона. Слова словно дотрагивались до чего-то давно спящего во мне, материнская нежность, которой я давно не ощущал.