Я выдохнул, наблюдая, как напряжение постепенно уходит из зала, словно тяжелое облако, оставляя после себя облегчение и тихое чувство завершённости.
— Мир заключён, — сказал я, и слова мои прозвучали скорее как уверение себе, чем кому-либо ещё. — Пусть будет так. И пусть это будет новым началом для всех кланов и для Линды, и для её дочери.
И я понял, что иногда тайны должны быть раскрыты, чтобы сердца могли снова обрести покой. И что даже старые раны могут начать заживать, если есть мужество признать прошлое.
Королевский приказ настиг меня без предупреждения, но и без неожиданности. Я давно знал: король не забудет того, кто слишком часто оказывался полезен в тени. Лето 1049 года стояло тёплое и ясное, однако в душе моей не было ни света, ни покоя. Когда человек слишком долго служит мечом, он привыкает, что его зовут не к празднику.
Замок короля Макбета возвышался на Дунсинанском холме, суровый и неподвижный, словно сам дух Альбы принял каменный облик. Его стены, тёмные и грубые, не стремились впечатлить — они приказывали повиноваться. Здесь не было показного великолепия, лишь тяжёлая уверенность власти, рождённой кровью и страхом. Я видел многие крепости, но эта глядела на тебя так, будто уже знала, чем ты кончишь.
Меня впустили без расспросов. Моё имя здесь не требовало объяснений.
Сенешаль короля, человек сухой и точный, как удар по наковальне, — встретил меня у внутреннего двора. Он поклонился ровно настолько, насколько требовал порядок, не больше.
— Милорд Маккена, — сказал он. — Король примет вас утром. Сегодня вам надлежит отдохнуть и привести себя в должный вид.
Я кивнул и последовал за ним по каменным переходам. Шаги отдавались гулко, воздух был прохладен, пах дымом, известью и старым железом. В этих стенах не забывали войну даже тогда, когда говорили о мире.
Покои, отведённые мне, были просты и достойны: широкая кровать, очаг, тяжёлый стол, умывальная чаша. Ничего лишнего. Всё — как для человека, от которого ждут не разговоров, а службы.
И именно на столе я увидел их. Три письма.
Я остановился, будто натолкнулся на невидимую преграду. Сердце сжалось так резко, что я на миг потерял дыхание. Последнее письмо от матери всё ещё стояло у меня перед глазами: горячка в замке, болезнь, Эвелин не встаёт, угасает… Потом — тишина. Долгая, мучительная. Я привык ждать вестей с поля боя, но ожидание писем из дома оказалось тяжелее любого похода.
А теперь — сразу три.
Одно я узнал сразу: жёсткий, уверенный почерк моей матери, леди Фионы. Второе — от Роба. Я знал его руку так же хорошо, как знал его характер. Третье…