У меня внутри что-то неприятно щёлкнуло.
— А милорд? — осторожно спросила Тикси.
— А милорд — мужчина, — уверенно сказала Моли. — И больно смотреть, как он мучается от пренебрежения собственной жены. Она фыркнула. — Ничего, я о нём позабочусь. Кто-то ведь должен.
Повисла пауза. Тикси, кажется, не знала, восхищаться или пугаться.
— Ты… ты правда думаешь… — начала она.
— Думаю? — перебила Моли. — Я уверена . В таких домах хозяйки меняются не приказами, а постелями.
Я стояла неподвижно, словно часть стены. Сердце билось ровно — пугающе ровно. Ни ярости, ни слёз. Только ясность.
Вот, значит, как.
Не страх. Не сомнение. Претензия. И уверенность, выросшая на моей доброте и моей же сдержанности.
Я тихо отошла, так и не дав им понять, что была рядом. Потому что некоторые вещи лучше не прерывать — их нужно запомнить.
И, войдя наконец в свою опочивальню, я впервые за долгое время подумала не о делах, не о долге и даже не о чувствах.
Я подумала о границах. И о том, что пора кое-что расставить по местам.
Вечер опустился на замок мягко и почти заботливо. Я уложила детей, как делала это каждый день: сказка — сегодня про хитрую лису и упрямого барсука, расцеловала их щечки:
— Спокойной ночи, мои сокровища.
Когда дверь в детскую закрыла, я постояла мгновение в коридоре, прислушиваясь к тишине. Потом пошла к себе.
Наши с Йенном спальни разделяла общая стена. В ней была дверь — старая, массивная, будто знавшая лучшие времена этого брака. Со стороны моей опочивальни она всегда была закрыта. Всегда .
Я остановилась напротив неё и почти усмехнулась.
«Если ждать Йенна, — подумала я, — который убеждён, что я хрупкая, надломленная, с душевными и физическими травмами, — можно и вовсе не дождаться своего женского счастья».
Нет уж.
Благо, Татьяна написала письмо Онегину задолго до моего прогрессивного двадцать первого века. И если уж, что я точно знаю, так это то, что ждать — не всегда верно.
— Хватит, — сказала я себе вслух. — Ждать я больше не намерена.
Персик… Ну что ж. Будет ему Персик.
Я надела сорочку — сшитую по моим собственным рисункам. Нежный шёлк персикового цвета скользнул по коже, тонкое кружево подчёркивало, а не прятало. Не вызывающе, а соблазнительно.
Я медленно расчесала волосы. Они легли пышными волнами, мягкими, живыми. Несколько капель новой туалетной воды — жасмин, тёплый, вечерний, чуть дерзкий.