— Но… — пробормотал Дункан, — я… я не знал… я никогда не слышал… Линда… она…
— Умерла, — вставил Макбет спокойно, — да. Но её дочь жива и здорова. Эвелин сама уже мать двоих детей — сына Лиама и дочери Оливии. У тебя есть ещё и правнуки.
Я шагнул чуть ближе, чувствуя, как сердце замерло от этой неожиданной драмы. Старый Дункан, могучий воин, теперь стоял перед нами человеком, который впервые узнаёт о внучке, наследнице рода, о которой он никогда не знал.
— Ты… ты… — начал Дункан снова, но слова застряли в горле. Его руки дрожали, глаза были полны шока и невероятного смятения. — Линда… моя Линда оставила… дочь? Эвелин? Она Маккена. И у моей любимой Оливии теперь есть правнучка Оливия. Это чудо.
Макбет лишь усмехнулся. Он знал, что держит все нити в своих руках, и я, Эрик, видел, как старый друг теперь оказался в ловушке новой игры. И я понял: от этого момента весь малый зал превратился в шахматную доску, где каждый ход — на вес судьбы.
Я почувствовал, как взгляд короля обжег меня, когда он обратился ко мне прямо, с той силой и мягкостью, что редко видишь у людей, привыкших к власти.
— Эрик, — сказал он, и я услышал в этом голосе всю ту уверенность, которой он обладал ещё в юности, — а теперь, чтобы тень прошлого не витала между Корвидами, Дунканами и Маккенами, посвяти нас в ту тайну, которую ты так долго хранил.
Я слегка кивнул, ощутив привычное тяжкое бремя, что всегда лежало на моих плечах, когда приходилось открывать то, что должно было остаться сокровенным.
— Я знаю, — продолжил Макбет, — что ты дал клятву своему умирающему другу не открывать её никому, только на кону, если будет жизнь или смерть. Но для мира кланов, ради счастья дочери и внуков Линды… поведай нам, друг, что ты тогда узнал.
Я сделал глубокий вдох, и слова сорвались с губ ровным потоком, осторожно, точно проверяя каждую фразу. Я поведал им тайну — тайну, которую так долго хранил. В зале воцарилась тишина, словно камень упал на деревянный пол. Каждый взгляд, каждое дыхание было сосредоточено на моих словах.
Я закончил, и тишина продолжала давить. Наконец старый Дункан поднял глаза на меня, и я увидел в них глубину раскаяния и боли, которые он носил все эти годы. Его руки слегка дрожали, губы едва шевелились.
— Если бы я всё знал… — произнёс он тихо, с едва сдерживаемым горем, — всё было бы по-другому. Прости меня, Эрик… и давай заключим мир.
Я кивнул, почувствовав, как старый воин наконец опускает меч с плеча души. Его голос дрожал от искренности:
— Джеймсу я напишу… — продолжал он, — что раскаиваюсь и прошу прощения за все упреки.