В этот день она перестала быть лишь женой лорда Маккена. Она стала его равной.
Леди Фиона выступила вперёд, опираясь на посох, и зал сам собой притих. В её осанке больше не было прежней холодной надменности — лишь достоинство хозяйки дома, пережившей тревогу и сохранившей его.
— Во славу клана Маккена и в честь наших союзников, доблестного рода Мак Гилле-Бригге, — произнесла она звучно и торжественно, — объявляю пир. Пусть он станет свидетельством нашей победы и знаком благодарности тем, кто пришёл на помощь в тяжёлый час и сокрушил врага у наших стен.
По залу прокатился одобрительный гул.
— А ныне, — продолжила леди Фиона, — всем, кто держал оружие, кто стоял на стенах и охранял дом, надлежит отдохнуть, смыть с себя пыль и тревогу, перевязать раны и привести себя в порядок. Пир не терпит усталых и измождённых.
С этими словами она склонила голову — жест редкий и весомый — в сторону Эвелин и лорда Грегора.
Зал начал понемногу пустеть. Воины расходились, переговариваясь вполголоса, слуги спешили выполнять распоряжения, а тяжесть пережитого медленно отпускала стены замка.
Эвелин тоже ушла.
Она не задержалась в покоях: быстро омылась прохладной водой, смывая запах дыма и металла, сменила доспехи на простое, но чистое платье и, не заботясь о причёске, почти бегом направилась туда, где были дети.
Сердце билось часто и неровно. Почти десять дней… целая вечность. Она толкнула дверь и замерла на пороге.
Мир сузился до двух колыбелей, до тихого дыхания, до крохотных лиц, которые уже казались ей и знакомыми, и новыми одновременно. Они подросли — совсем чуть-чуть, но мать чувствует это без мер и слов. Щёчки стали плотнее, пальцы — увереннее, движения — живее.
Эвелин опустилась на колени, забыв обо всём — о суде, о врагах, о власти.
— Я здесь… — прошептала она, едва касаясь их ладоней.
И только теперь, среди тишины и детского дыхания, тревога последних дней наконец отступила, уступив место той самой силе, ради которой стоило сражаться.
Большой зал замка Маккена к вечеру преобразился так, словно сам камень стряхнул с себя тревогу прошедших дней. Высокие стены, ещё недавно гулко отдававшие шаги дозорных и лязг оружия, теперь были украшены гобеленами со знаками клана и старыми боевыми штандартами, вынесенными из оружейных ниш. Между ними горели факелы и масляные светильники, отчего камень теплел и словно дышал живым огнём.
Длинные дубовые столы, составленные в подкову, были накрыты тяжёлыми льняными скатертями. На них теснились блюда, щедрость которых говорила сама за себя: целые туши запечённых кабанов с румяной корочкой, фаршированные яблоками и травами; оленина, томлёная в вине и мёде; гуси и лебеди, украшенные собственными перьями, словно живые. Между большими блюдами стояли миски с тушёной репой и луком, густыми похлёбками, ячменными кашами с салом, свежим хлебом и сыром. Отдельно — блюда с солёной рыбой, копчёным угрём и пряной селёдкой.