Кувшины с элем и тёмным пивом сменялись бочонками вина — красного, терпкого, привезённого с юга, и светлого, кислого, местного. Для знатных гостей подавали мёд — густой, янтарный, пахнущий лесом и летом.
Когда все расселись, шум зала стал похож на морской прибой: смех, голоса, звон кубков, удары ножей о деревянные доски. Воины, ещё утром стоявшие плечом к плечу на стенах, теперь рассказывали друг другу, перебивая и преувеличивая, кто первым заметил дым, кто пустил удачную стрелу, кто удержал пролом. Смех был громким, иногда грубым, но в нём звучала радость живых людей, избежавших гибели.
Лорд Грегор сидел среди своих, сдержанно улыбаясь и принимая тосты — без бравады, но с той спокойной уверенностью, что рождается из хорошо выполненного долга. Роберт, ещё бледный, но уже окрепший, поднимал кубок медленно, и каждый раз зал отвечал ему уважительным гулом: его стойкость в защите замка не осталась незамеченной.
Музыканты — двое старых арфистов и молодой волынщик — заняли место у очага. Их мелодии были просты, но цепляли сердце: сначала — протяжные, почти печальные, затем всё быстрее и веселее, пока кто-то из молодых воинов не пустился в пляс прямо между столами, под общий смех и одобрительные крики.
Когда в зал вошла Эвелин, шум на мгновение стих, а затем поднялся вновь, но уже иным — тёплым, уважительным. Она шла не как гостья, а как хозяйка, и это чувствовалось в каждом взгляде, что следил за ней. Венец леди клана сверкал в свете факелов, но не затмевал её лица; напротив, подчёркивал спокойствие и ту внутреннюю силу, что пришла к ней через испытание.
Леди Фиона поднялась первой.
— За дом Маккена, — сказала она громко, — за союз и за тех, кто доказал сегодня, что стены крепки не камнем, а людьми.
Кубки взметнулись вверх, и зал ответил единым голосом.
Пир продолжался долго — до тех пор, пока факелы не начали догорать, а смех не стал тише и мягче. Но в эту ночь никто не спешил ко сну. Победа была ещё слишком свежа, а радость — слишком полна, чтобы отпускать её без прощального тоста.
Утро следующего дня вступило в замок Маккена тихо и уверенно, словно само знало: тревоги отступили, и камень может снова служить миру, а не войне. Над двором стлался лёгкий туман, в котором поблёскивали капли росы; солнце поднималось неторопливо, озаряя стены мягким, почти ласковым светом. Колокол не бил тревогу — он созывал к обычному, мирному дню.
— Слава Богу, — пробормотал сэр Дональд, перекрестившись, когда распорядился открыть кладовые. — Давно в этих стенах утро не было таким… обычным.