Когда я смотрю на неё, мои пальцы сами тянутся к ней — не как к женщине, а как к ране, которую нельзя трогать, но хочется закрыть ладонью.
И каждый раз, когда я вижу её, у меня в груди становится пусто — как будто кто-то вынул сердце и оставил вместо него комок льда. Я не могу дышать. Не могу говорить. Могу только стоять и смотреть, как она прячет руки в рукава, чтобы я не видел, как они дрожат. А потом — поворачиваться и уходить, потому что лучше быть жестоким, чем беспомощным.
Карета везла меня на званый ужин, на котором я обещал быть. Туда, где меня уже ждала Эллен.
Внутри у меня всё ныло — не от усталости, а от странного чувства, словно голос отца говорит: «Ты всё делаешь правильно!».
Я знал, что, как только войду в зал, все взглянут на нас с Эллен и подумают: «Вот она — новая истинная генерала». И я не стану протестовать. Не стану разбивать эту ложь.
Просто… Когда она стояла рядом, мир переставал задавать вопросы.
А Эллен… Эллен даже не замечала, что я смотрю сквозь неё. Она улыбалась, кланялась, принимала комплименты — и думала, что это начало.
— Вы, как всегда, безупречны, генерал. Такой мужчина достоин только самой прекрасной жены, — улыбнулась она, когда мы вместе вошли в зал.
— Особенно если эта жена умеет стоять молча и не задавать вопросов, — ответил я, не глядя на неё. — К счастью, красота — единственное, что вам не нужно имитировать.
Однажды она провела пальцем по моему запястью — будто проверяла, осталась ли там метка истинности. Я отдернул руку. Она улыбнулась, как будто ничего не произошло. Она знала, что я женат. Знала, что моя жена — истинная. И ей всё равно. Потому что быть «женщиной генерала» — уже победа.
Иногда, когда она клала руку на мой рукав, я ловил себя на мысли: «Если бы Алира выглядела так — я бы гордился ею». И сразу же ненавидел себя за это. Потому что Алира не «выглядела». Она спасла меня. А я… Я выбираю ту, кого можно показать.
Её кожа — гладкая, как шёлк на новом мундире. Глаза — чистые, без теней. Улыбка — точная, как выверенный шаг строя.
Она — то, что одобрил бы отец.
Идеал.
Слово отдалось в голове обрывком памяти.
«Почему форма не по уставу? Что с воротничком?! Откуда на груди складка?! Я что, так учил тебя держать спину? А ну быстро выпрямился! Ты не дракон! Ты — собака сутулая», — строгий голос отца появился в памяти.
Даже сейчас, сидя в карете, я рефлекторно одернул манжеты и расправил плечи.
«Ну пап!» — вздыхал я.
«Никаких «ну пап»! Господин генерал!» — резко оборвал отец, сверкнув глазами.
Я помню его идеальный порядок на столе. Уголок к уголку. Всё под линеечку. И горничных, которые по несколько раз вытирали пыль, а потом приседали, чтобы проверить, не осталось ли пылинки на лакированной столешнице.