Это было хуже любой битвы. Хуже Коллфракса. Потому что там я сражался с врагами. А здесь — с самим собой.
— Помоги мне, — прошептала она, а я положил руки на ее бедра.
Я двигался медленно. Слишком медленно для зверя, слишком плавно для его страсти. Я двигался для неё. Потому что она заслуживала не грубости. Заслуживала исцеления. И я был готов стать её лекарством — даже если это значило держать дракона на цепи до конца дней.
И этот стон. Глухой, протяжный, хрупкий, почти болезненный…
Ее тело замерло, а я понимал, что это то, ради чего стоило жить… “Она почти смогла…”, — прошептало что-то внутри.
“О, боги, — мучительно и почти беззвучно прошептал я, зарываясь в ее золотые волосы. — Девочка моя, если бы ты знала, как я этого хотел. Как я хотел, чтобы ты снова стонала, задыхалась, отдавалась мне… И вот… Наконец-то… Я тебя выстрадал…”
Мы впервые спали вместе. Просто на одной кровати. В моей комнате. Его пальцы скользили по моей спине.
Кончики пальцев едва касались моей кожи, и от этого прикосновения по позвоночнику разбегались мурашки — не сладостные, а живые. Как пробуждение после долгой зимы.
— У тебя метка проступила… Вторая, — его шёпот был тише дыхания. — На спине… На лопатке…
Я повернула запястье к свету. Там, где раньше горела золотом нить судьбы, теперь — серый шрам. Не погасшая метка. Мёртвая. Как пепел после костра, в котором сгорела моя надежда. Я помнила, как цеплялась за неё пальцами по ночам, когда он метался в лихорадке: «Ещё горит… Ещё живёт…».
Я верила, что однажды она вспыхнет — не тусклым отблеском, а настоящим пламенем. Но она погасла. Тихо. Без драмы. Как свеча под порывом ветра. И я плакала тогда не слезами — я плакала внутри, пока слёзы высыхали на щеках, превращаясь в соль на обезвоженной коже.
— Слёзы, — выдохнула я, и в груди что-то щёлкнуло — не больно, а точно. Как замок, который наконец-то открылся. — Слёзы!
Я вскочила. Простыня сползла с тела, обнажив холод. Халат зацепился за угол кровати — я рванула его, не обращая внимания на треск ткани. Лаборатория. Мне нужно в лабораторию.
Тогда, в тот день взрыва, в котёл упала слеза. Не намеренно. Не как ингредиент. А как последнее, что осталось от меня — горькая капля отчаяния. Быть может, именно она стала тем, чего не хватало? Не пыль. Не мортифлора. А боль, превращённая в жидкость?
Я влетела в лабораторию. Магический свет вспыхнул над головой — резкий, безжалостный. На столе лежали банки, весы, тетрадь с моими корявыми записями. Руки дрожали не от страха — от осознания. Я знала: если ошибусь сейчас — не будет второго шанса. Это не учебное зелье. Это — судьба.