Разумеется, это был Ранд. Перрин знал, что здесь будет Ранд. Ободранной рукой он вцепился в камень, другой запахнул плащ, созданный усилием мысли пару отвесных скал тому назад, проморгался и поднял покрасневшие глаза, не забывая укрываться от порывов ветра, грозивших сбросить его в объятия бури.
Вдруг полыхнула молния, и впервые с начала восхождения грянул гром. Сверкающая дуга заключила вершину в некое подобие купола и осветила лицо Ранда, жесткое и бесстрастное, будто каменное. Куда подевались все плавные линии? Когда оно успело стать таким угловатым и морщинистым, это лицо? А глаза… Такое чувство, что они выточены из мрамора!
Ранд был облачен в богатую черно-красную куртку. На поясе висел меч. Ветер не тревожил одежд Ранда, и они пребывали в неестественной неподвижности, словно то и впрямь был не человек, а каменная статуя. Шевелились только темно-рыжие волосы — ветер то ерошил их, то свивал в кольца, то отбрасывал со лба.
Опасаясь за свою жизнь, Перрин цеплялся за камень. Щеки жалил ледяной ветер, пальцы онемели до полного бесчувствия, в бороду набились грязные льдинки и мокрый снег. Вокруг Ранда закружилось что-то черное, не имевшее отношения к буре, словно сама ночь сочилась из его силуэта. Ее щупальца вырастали из Рандовой кожи, словно крошечные руки, и обвивались вокруг него и походили на ожившее зло.
— Ранд! — вскричал Перрин. — Сопротивляйся, Ранд!
Но возглас унесло ветром, да и вряд ли Ранд услышал бы крик. Тьма сочилась из его пор жидким дегтем, окутывая Дракона Возрожденного смолистыми миазмами. Спустя несколько мгновений Перрин еле видел Ранда за этой чернотой, обхватившей его, отсекшей его от действительности, изгнавшей его из реального мира. От Дракона Возрожденного не осталось ничего, кроме зла.
— Ранд, умоляю… — прошептал Перрин.
А затем — в центре этой черноты, в самом сердце ревущей бури — зло расщепила тонкая полоска света. Как сияние свечи самой темной ночью. Лучом маяка этот свет устремился вверх, к далекому небу, такой слабосильный…
На этот луч набросилась буря с ее неукротимым, визжащим, завывающим ветром, с ее молниями, что били в верхушку горного пика, раскалывая камни и опаляя землю. Чернота взволновалась и запульсировала.
Но свет продолжал сиять.
Чудовищная тьма пошла паутиной трещин, будто яичная скорлупа, и из этих трещин брызнул свет. Один за другим появлялись во тьме разломы, из-за которых проглядывало нечто неодолимое, нечто сверкающее, нечто совершенно великолепное.
Вдруг скорлупа то ли взорвалась, то ли испарилась, а там, где была тьма, появился столб света — такого яркого, что Перрину показалось, будто он едва не лишился зрения. Но он не отвел глаз и не прикрыл их ладонью, продолжая смотреть на ослепительный образ Ранда, стоявшего в колонне света с раскрытым ртом, будто он обращался к небесам с оглушительным воззванием. Столб цвета солнца устремился ввысь, и шторм словно содрогнулся, и все небо пошло волной…