— Да кто ты такой⁈ — рявкнул Лан. — И откуда меня знаешь?
Человек встал как вкопанный:
— Я Булен, милорд. Булен из Кандора. Не припоминаете?
Из Кандора… Лан не без удивления приметил в этом мужчине сходство с долговязым и нескладным мальчишкой-посыльным:
— Булен? Ну и дела! Сколько лет прошло, двадцать?
— Знаю, знаю, лорд Мандрагоран, но, когда во дворце зашептались, что поднято знамя с Золотым журавлем, я сразу смекнул, что делать. Из меня получился дельный мечник, милорд. Я здесь, чтобы сопровождать вас, и…
— Значит, слух обо мне уже дошел до Айздайшара?
— Да, милорд. Дело в том, что к нам явилась эл’Найнив. Она и рассказала, куда вы путь держите. Другие еще собираются, но я уже тут. Как знал, что у вас припасов кот наплакал.
«Чтоб ей сгореть, этой женщине», — подумал Лан. Главное, заставила его дать клятву, что в пути Лан примет любого, кто пожелает поехать с ним! Ну ладно: раз уж Найнив вознамерилась играть словами и трактует правду по-своему, он тоже сыграет в эту игру. Он обещал принять любого, кто захочет поехать с ним — именно что поехать , а не пойти, — и поскольку Булен не сидит в седле, Лан не обязан брать его с собой. Словоблудие, конечно, маленькое различие, но за двадцать лет в обществе Айз Седай он кое-что усвоил и научился следить за языком.
— Возвращайся в Айздайшар, — приказал Лан. — Пусть все узнают, что моя жена ошиблась. У меня и в мыслях не было поднимать Золотого журавля.
— Но…
— Ступай, сынок. Без тебя справлюсь. — Лан коснулся каблуками боков Мандарба. Тот, двинувшись шагом, миновал неподвижно стоявшего мужчину. В первые мгновения Лану показалось, что Булен не ослушается приказа, хотя из-за вольности с трактовкой клятвы ему стало совестно.
— Мой отец был из малкири, — бросил Булен ему в спину.
Лан не остановился.
— Он погиб, когда мне было пять лет, — добавил Булен. — А мать была кандоркой. Обоих убили разбойники. Родителей я помню смутно, но эти отцовские слова не забыл: придет тот день, когда мы сразимся за Золотого журавля. Эти слова — все, что мне от него осталось.
Мандарб шел вперед, но Лан, не сдержавшись, оглянулся и увидел в руке у Булена полоску плетеной кожи — хадори. Такую повязывают на голову малкири, давшие клятву противостоять Тени.
— Я надел бы хадори моего отца, — повысил голос Булен, — вот только не у кого спросить разрешения. Такова традиция. Кто-то же должен даровать мне право надеть хадори. Ну, я бился бы с Тенью до конца своих дней. — Он взглянул на кожаную полоску в руке, поднял глаза и крикнул: — Встал бы против тьмы, ал’Лан Мандрагоран! Или скажете, что не могу?