Неделя ушла на эту адскую работу. Кузница не замолкала ни на минуту. Архип, казалось, вообще не спал. Он стоял у молота, черный как негр, управляя бригадой молотобойцев, которые менялись каждые четыре часа. Грохот стоял такой, что в конторе дрожали стекла, а зубы клацали в такт ударам.
Анна с Раевским, обложившись справочниками и моими скудными воспоминаниями из будущего, высчитывали профиль зубьев для редуктора. Мы отливали их в землю, потом доводили напильниками, притирали с песком и маслом. Это была варварская технология космического века, но она работала.
Наконец, монстр был собран.
Он стоял посреди цеха, громоздкий, уродливый и прекрасный в своей грубой мощи. Огромный маховик, отлитый из чугуна, возвышался над станиной, как колесо судьбы. Валки, сияющие свежей проточкой (мы шлифовали их вручную, камнями), ждали своей первой жертвы.
— Ну, с Богом, — выдохнул я.
— Давай пар! — скомандовал Архип.
Шипение, лязг, скрип. Маховик дрогнул, неохотно провернулся раз, другой. Потом начал набирать обороты. Тяжелый, низкий гул наполнил цех. Пол под ногами завибрировал.
— Обороты рабочие! — крикнул Раевский, глядя на центробежный регулятор машины.
— Давай заготовку! — махнул я рукой.
Двое рабочих длинными клещами вытащили из печи раскаленный добела брусок металла — «блюм». Жар ударил в лицо.
Они поднесли его к валкам.
Самый страшный момент. Захватит или нет? Прожует или встанет?
Металл коснулся вращающихся валков. Скрежет, визг, искры брызнули фонтаном. Маховик, казалось, на секунду замедлился, отдавая свою накопленную ярость, но тут же, подталкиваемый паром и инерцией, провернулся дальше.
Валки вцепились в раскаленное железо. Они тянули его, плющили, сминали кристаллическую решетку, выжимая из бесформенного куска нужный нам профиль. Земля дрогнула, но вал, тот самый, скованный Архипом из пяти полос, даже не шелохнулся.
С другой стороны стана выползла длинная, еще светящаяся красным, ровная полоса металла. Не корявая поковка, а идеальный, геометрически точный профиль.
Тишина. Только шипение пара.
А потом цех взорвался криком. Я, забыв про консерватизм девятнадцатого века, сгреб Анну в охапку и поднял в воздух, как пушинку. Она, вся в саже, смеялась, размахивая исчерканным блокнотом.
Потом я подошел к остывающему прокату. Уголок. Простой стальной уголок. В моем времени он валялся бы на любой стройке в грязи. Здесь он был дороже золота. Это был скелет будущего мира.
— Получилось, — выдохнул Раевский, протирая запотевшие очки. — Андрей Петрович, мы… мы теперь можем всё.