— Твоя мать, — прошипел он, — уже давно ничего не чувствует. А я… Я научился жить с этой
ненавистью. С её и теперь с твоей. Решай.
Он повернулся и подошёл к окну. А я смотрела ему в спину, не понимая ровным счётом ничего.
Да что там может быть такого, что всё пошло кувырком. Что наши натянутые с отцом отношения
переросли в открытые боевые действия. И сейчас они достигли своего апогея. Мы уничтожали
всё, что между нами было. Сжигали мосты, с наслаждением глядя на то, как обугленные брёвна
летят в пропасть. А причина? А причина сейчас находилась так далеко. Что даже моя ненависть
не могла до него дотянуться. Зачем я вообще тебя встретила? Зачем? Почему я сейчас ищу
ответы на заданные тобой вопросы? Ответы, цена которых оказалась так немыслимо высока.
Наши мосты тлели, но жар от этого костра был ледяным. Я стояла, обхватив себя руками,
пытаясь согреться, пытаясь удержать осколки своей разбивающейся реальности. Выбор между
прошлым и будущим. Между правдой о мёртвой матери и жизнью нерождённого ребёнка. Какой бы я
ни сделала выбор, часть меня умрёт навсегда. И он знал это. Он наслаждался этим. В этом и
была его настоящая месть. Но я-то в чём виновата? Н-да, Стэфка, ничего нового. Все вокруг
виноваты, кроме тебя. А ведь именно ты сунула палку в этот муравейник, чтобы потом обсосать
её со всех сторон. Просто муравьиной жопки тебе явно не хватило. Вот теперь и жри. Набивай
оскомину от застарелого яда.
В воздухе повисло молчание, густое, как смог, и такое же ядовитое. Я смотрела на его спину,
на эту непробиваемую стену из амбиций, ненависти и старой боли. Внутри всё кричало. Кричало
от ужаса, от бессилия, от лютой, животной ярости, что меня, мою жизнь и жизнь моего ребёнка
оценили в старые, пожелтевшие страницы.
Но крик не вырвался. Где-то в глубине, сквозь онемение, включился тот самый холодный,
расчётливый механизм, который я унаследовала от него. Выжить. Любой ценой.
— Хорошо, — мой голос прозвучал чужим, плоским, лишённым всяких эмоций. — Я согласна.
Он не обернулся. Лишь его плечи чуть заметно вздрогнули. Не от удивления. От
удовлетворения. Он победил.
— Умная девочка, — бросил он через плечо, и в этих словах было столько презрительного
торжества, что мне снова стало физически плохо.
Я развернулась и вышла из кабинета. Не побежала. Не пошатнулась. Я прошла по коридору
ровным, механическим шагом, чувствуя, как с каждым шагом во мне что-то каменеет. Дверь в мою
комнату закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
И только тогда я позволила себе рухнуть. Не на кровать, а на пол, в самый угол, прижавшись
лбом к холодной стене. Рыдания подступили к горлу едким комом, но я их не выпустила. Я сжала
зубы до хруста, впиваясь пальцами в ковёр, пока суставы не побелели.
Согласна.