— Сейчас, Василий Кузьмич, я мигом, — улыбнулась ба. — У меня уж всё как неделю готово.
Думала, не успеешь прийти, да самой придётся.
— И что? — Он хохотнул. — Ты у нас акушерка от бога.
— Ой, не мели дурного… Когда это было-то? Лет двадцать назад последнего приняла.
— Опыт да талант не пропьёшь., и за печкой не спрячешь. — Отрубил Кузьмич, кивая на
кровать. — Давай, Мария Батьковна, в сорочку переодевайся и на кровать.
Боль.
Она была не просто ощущением. Она была всепоглощающей стихией, бескрайним океаном, в
котором я тонула. Каждая схватка накатывала, как чудовищная, раскалённая волна, выламывая
меня, выворачивая внутренности наизнанку. Я впивалась пальцами в грубый холст простыни, и
ткань рвалась с тихим, жалким треском. Зубы сжимались так, что на губах выступила медь крови
— моей собственной, терпкой и тёплой.
— Дыши, девочка, дыши, не зажимайся! — голос Кузьмича доносился, перекрывая гул в ушах, как
сквозь толщу воды. Его руки, огромные и твёрдые, лежали на моём напряжённом, ходящем ходуном
животе, направляя, поддерживая. — Вижу головку! Сейчас начнётся схватка — тужься изо всех
сил! Осталось совсем немного. Ты молодец, девочка! Давай… Ещё…
Но сил не было. Была только белая, ослепляющая, разрывающая на куски тело агония. И в её
вспышках, как молнии в грозовой туче, проносились видения. Ломаными файлами, кусками дикой
мозаики.
Тёмный подъезд. Его глаза — холодные, оценивающие. Первая искра того безумия, что позже
станет моим воздухом.
— Тужься! — рёв Кузьмича врезался в кошмар. Я вскрикнула, и крик слился с ослепляющей
болью, выгибая спину дугой. Простыня окончательно поддалась, разорвавшись лентами, оставив в
ладонях куски ткани.
Тихий, раскатистый смех. Его смех. Низкий, надтреснутый, когда он нёсся на байке, а я,
обняв его, уткнувшись носом в широкую мужскую спину, вдыхая его запах, такой… невероятный,
мужской и сводящий меня с ума… Я тогда не боялась ничего. Потому что рядом был он. Его
губы на моей шее. Его рука, держащая мою ладошку. Его горячий, лишающий меня сил шёпот:
«Детка…»
— Сильнее! Вот так! Молодец!
Новая волна, ещё более чудовищная. Казалось, тело разорвётся пополам, не выдержав этого
чудовищного давления. Я закусила уже прокушенную губу, и новая струйка крови потекла по
подбородку. В глазах потемнело. В ушах зазвенело.
Взрыв. Огненный шар, поглощающий машину. Чёрный дым, застилающий небо. Снег летящий в меня,
осколки, пронзающие спину, глухой удар и темнота.
— Нет! — вырвалось у меня, но это был уже не крик, а хриплое, отчаянное отрицание. Не
этому. Я не для этого выжила. Не для этого терпела удары, ползла по лесу, боролась за каждый
вздох.
— Для ребёнка, Маша! — крикнула бабка Лида, и её голос, обычно тихий, прозвучал резко и
властно. Она прижала прохладную, мокрую тряпку ко лбу. — Тужься для дитятки! Выталкивай!
Дитятко. Это слово пронзило мрак боли, как луч. Не «оно». Не «плод». Дитятко. Наше. Моё
и… его. Того, чьё имя всё ещё пряталось в самой глубине, заваленное обломками памяти, но
чья суть — сила, ярость, любовь — была со мной здесь и сейчас.
Я собрала в кулак всё, что осталось. Каждый обрывок воли, каждую крупицу отчаяния, всю ту
дикую, материнскую ярость, что поднималась из самых глубин. И с рыком, в котором смешались
боль, страх и безумная надежда, вытолкнула.
Мир перевернулся, сжался в точку невыносимого, разрывающего давления — и лопнул.