— Не знаешь. — Хриплый голос разрезал пространство тупым ножом. — Никто не знает. И никто
не должен узнать. Это моё и её. Её дневник, единственное, что мне от неё осталось.
Если можно было услышать тоску, то именно сейчас я её услышала. Именно сейчас. Но она
исчезла моментально, стоило ему только встать.
— Хорошо, — он медленно подошёл ко мне, и его дыхание, густое от алкоголя, обожгло моё
лицо. — Ты его получишь. В день твоей свадьбы. После того, как произнесешь «да» в ЗАГСе.
После того, как подпишешь все бумаги.
В его глазах не было ничего. Пустота. Чёрная, скулящая, затягивающая меня. А потом появился
он. Внезапно. Холодный, безжалостный делец, заключающий сделку.
— Но это ещё не всё, — его губы растянулись в безрадостной улыбке. — Есть ещё одно
маленькое условие.
Он остановил взгляд на моём животе. Он ещё ничего не сказал, но я уже вся сжалась в комок,
чувствуя расползающийся ледяной ком.
— После свадьбы, — он произнёс слова чётко, разделяя их, словно вбивая гвозди, — ты
немедленно напишешь заявление об отказе от родительских прав. И как только родишь… Ты
забудешь об этом раз и навсегда.
Время остановилось. Звуки исчезли. В ушах зазвенело. Он не просто требовал моё будущее. Он
требовал жизнь моего ребёнка. Того самого ребёнка, чьё сердце уже билось внутри меня.
— Нет… — это был даже не шёпот, а хриплый выдох.
— Либо ты выходишь за Сидорчука и отказываешься от ребёнка, либо ты никогда в жизни не
прочтёшь ни строчки из того, что написала твоя мать, — его голос был стальным. — И не
пытайся меня шантажировать. У меня достаточно рычагов, чтобы сделать твою жизнь адом, в
сравнении с которым брак с Сидорчуком покажется курортом. Этот ребёнок никогда не узнает,
кто его родители. Никогда.
Я смотрела на него, и всё внутри меня медленно умирало. Это был не ультиматум. Это был
приговор. Он предлагал мне обменять прошлое моей матери на будущее моего собственного
ребёнка. И он ждал, что я… Что? Откажусь? Он ждал этот ход, и я была уверена, что следующий
его ход будет ещё чудовищнее. Но я — его дочь, и я тоже могу быть холодной стервой. Зимой!
Грёбаной Зимой.
— Она… — я сглотнула ком в горле, пытаясь найти хоть какую-то щель в его броне. — Она бы
тебя возненавидела за это.
Он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически больно.