Глухой, нарастающий рокот двигателя. С улицы. Совсем близко.
Я застыла, сердце провалилось куда-то в пятки. Это был не обычный уличный шум. Этот звук я
слышала меньше часа назад. Рокот старого Range Rover.
Он вернулся.
Паника, острая и леденящая, схватила меня за горло. Я метнулась к окну, едва не
споткнувшись о ковёр, и краем глаза увидела, как фары выхватывают из тьмы мокрый асфальт
подъездной аллеи. Машина.
Мне нужно было бежать. Сейчас же. Но ноги будто вросли в пол. Я стояла посреди его
кабинета, как на плахе, с бьющимся в истерике сердцем, понимая, что меня сейчас поймают.
Поймают на месте преступления. И тогда… Тогда всё.
Щелчок ключа в замке парадной двери внизу прозвучал как выстрел.
И тут в голове, словно вспышка, возникла дата. Не красивая, не памятная. Траурная. Та, что
навсегда врезалась в память. Та, после которой он сломался. Та, после которой он перестал
садиться за руль.
Дата смерти мамы.
Без единой секунды на раздумье я рванулась обратно к сейфу. Пальцы, дрожащие и непослушные,
побежали по циферблату.
Щелк… щелк… щелк…
Шаги внизу. Тяжёлые, уверенные. Он уже в доме.
Последняя цифра. Я вдавила её, зажмурившись.
Раздался тихий, но такой желанный щелчок. Сейф был открыт.
Я дёрнула ручку, и массивная дверца отъехала в сторону, открывая содержимое. Но у меня не
было ни секунды, чтобы его разглядеть. Шаги уже доносились с лестницы.
Захлопнув сейф, я пулей вылетела из кабинета, притворила дверь и, не дыша, прижалась к
стене в тёмной нише коридора, как раз в тот момент, когда силуэт отца появился наверху
лестницы. Он прошёл в свой кабинет мимо меня, даже не оглянувшись. Дверь закрылась.
Я стояла в темноте, прижимая к груди трясущиеся руки, слушая, как бешено колотится сердце.
Я успела. Чудом. Но теперь я знала код. И я знала, что внутри сейфа лежат ответы. Оставалось
только дождаться следующего шанса. Если он, конечно, будет.
— Стефания!
Рёв отца разнёсся по дому одновременно с грохотом двери, что, распахнувшись, шарахнулась о
стену и отрикошетила обратно.
Я кубарем скатилась с кровати, очумело хлопая глазами, ни черта не соображая спросонья.
Сфокусировав наконец взгляд на дверном проёме, нервно икнула. Ох ты ж, мать твою за ногу,
похоже, я его всё-таки довела до ручки.
От его идеального образа не осталось ничего. Рубашка была помята и выпущена из-под ремня,
брюки, всегда идеально отутюженные, были жёванными, галстук свободно болтался. Волосы
всклочены, на щеках щетина, белки глаз кроваво-красные. Комната наполнилась спёртым
алкогольным амбре. Он пил. И пил, судя по виду, всю ночь. Он такого себе не позволял со дня
смерти мамы. И вот сейчас я наступила на старую мозоль, сорвав с неё пластырь, и сейчас
пожинала плоды своей дурости. Хотя, а что я такого сделала?
— Живо в мой кабинет! — рявкнул отец, разворачиваясь, выходя из комнаты.