Острый, как осколок стекла.
Я замерла. Не оборачиваясь. Пальцы невольно погладили ручку двери. Скорее нервно, чем ласково.
— Радуйся, — произнесла я, позволяя словам скользнуть ровно, без дрожи. — На чужом горбу выезжать всегда приятно, не так ли? Я надеюсь, что как только правда вскроется, тебя вышвырнут отсюда, как собаку.
Шуршание вишнёвого шёлка. Её шаги приблизились, уверенные, почти танцующие.
— О, ты меня недооцениваешь! — её дыхание обожгло мне спину. — К тому времени я рожу ему ребенка! Так что за меня можешь не переживать. Переживай лучше за себя! Куда подастся бедная сиротка? Кому она нужна?
Я медленно повернула голову. В её глазах плескалось только отражение её же фантазий. Никакой глубины. Только поверхность.
— Я знаю правду, — сказала я тихо. — Мне не о чем переживать. Переживают пусть те, кто прячут ложь.
Она фыркнула, бросив быстрый, торжествующий взгляд на отца.
— Не обманешь — своего не получишь? Да, пап? — усмехнулась она, разворачиваясь ко мне всем корпусом. — Мир строится на обмане! Все так делают! И чем я хуже? Тем более, что слуги все на моей стороне!
Я сделала шаг ближе. Воздух между нами стал плотным, пропитанным её приторными духами и пылью старых коридоров.
— Так это не ты в доме хозяйка, — заметила я язвительно, отмечая, как её улыбка на долю секунды дрогнула. — А они? Они диктуют тебе условия? Ой, я скажу генералу правду, но если ты мне заплатишь, я промолчу! Да, бывает, Донна. Ты не управляешь этим домом. Ты его заложница.
Её подбородок вздёрнулся, но в глазах мелькнуло что-то холодное. Расчётливое.
— Не бойся, я их потихоньку повыгоняю, когда стану настоящей герцогиней! — выдохнула она, закрывая глаза и делая глубокий вдох, словно воздух и правда пропитан счастьем.
Я не стала спорить.
Вместо этого я развернулась и направилась в свою комнату. Дерево паркета скрипело под ногами, старый, усталый звук, но я не обращала внимания. Этот взгляд. Его взгляд. Он преследовал меня. Тяжёлый. Вопросительный. Неужели догадается?
Мысль проскользнула тихо, без паники. Сердце словно шепнуло: «Он поймёт. И тогда игра сменит правила!».
В комнате я опустилась на край кровати. Альбомы легли на колени тяжёлым, тёплым грузом. Я провела ладонью по тиснёному переплёту. Углы слегка помяты, корешок потёрт. Моя жизнь. Мои чертежи. Мой тихий бунт против правил и нищеты, запечатанный в бумаге. Я гладила их медленно, почти ритуально, чувствуя, как под пальцами вибрирует едва уловимое тепло дерева и клея. Это было не бегство. Это был якорь.
Внизу, сквозь перекрытия, пробивался смех Донны. Звонкий, пустой, рассыпающийся эхом по коридорам. Он не тревожил меня. Напротив, он создавал фон. Тихую, звенящую раму для тишины, которая воцарилась в моей голове.