И узел внутри затягивается всё туже. Я чувствую его — горячий, пульсирующий где-то под рёбрами.
Виктор
Я чертов нарцисс, больной ублюдок, который жаждет наблюдать за покорностью любимой женщины.
Я думал, что её самостоятельность — это то, что я могу дать. Как подарок. Кость с барского стола. Но она взяла её и распорядилась по-своему. Не приняла мой дар — она присвоила его. И теперь он был её по праву, а не по моей милости. Это бесило меня. Это восхищало меня. Это ломало меня изнутри.
Я хотел, чтобы она смотрела на меня снизу вверх. Чтобы ждала моего слова. Чтобы замирала, когда я вхожу в комнату. А она даже не поднимала глаз. И от этого я хотел её ещё сильнее.
Потому что какая покорность имеет цену, если она не добровольна? Если я возьму её силой — это будет поражение. Если она уступит из страха — это будет пустота. Но если она сама — сама, чёрт возьми, — склонит голову… Вот тогда я почувствую себя богом.
Она не склоняла. Она смотрела прямо. И я ненавидел её за это. И любил. И не мог не попытаться завладеть ею вновь…
Я не хотел причинять боль. Но хотел, чтобы она поняла. Чтобы почувствовала то же, что чувствую я. Голод. Жажду. Это наваждение, которое не проходит, сколько ни жди.
Терпение лопнуло.
Она была в ванной. Я знал это — слышал, как течёт вода, как она напевает что-то себе под нос.
Я встал. Прошёл через спальню. Мои шаги были тихими — она не услышала. Или услышала, но не обернулась. Я толкнул дверь. Аня стояла у зеркала, опираясь руками о раковину. Наши взгляды встретились в отражении. Её глаза расширились — не от страха, от неожиданности.
Я подошёл сзади. Близко. Так близко, что почувствовал запах её кожи, влажных волос, мыла — что-то цветочное, лёгкое. Моя рука поднялась сама и легла ей на шею. Тяжело. Так, что она почувствовала вес. Её пульс забился под моим большим пальцем — часто, но ровно. Она не попыталась вырваться. Просто смотрела на меня в зеркале.
— Прости, милая, — сказал я.
— За что? — спросила она, выдыхая.
— За то, что я сейчас сделаю…
Анна
Я стояла у зеркала, и его рука лежала на моей шее — тяжёлая, горячая, неподвижная. Сердце колотилось где-то в горле. Адреналин ударил в кровь так, что кончики пальцев онемели. Я смотрела в его глаза через зеркало — тёмные, чужие, голодные. Он ждал моего страха.
Я схватила его за запястье — не чтобы убрать, а чтобы удержать. Кожа была горячей, влажной. А под пальцами бился пульс — такой же бешеный, как и мой.
— Виктор.
Голос дрожал, но я не отводила взгляд.
— Возьми меня…
Он замер. Его ладонь на моей шее вздрогнула и ослабила хват. В глазах что-то сломалось — не темнота, а возможно та стена, за которой он прятал себя настоящего. Виктор смотрел на меня так, будто я только что ударила его. Или произнесла слова, которых он не ожидал услышать никогда.