Она вернулась через тридцать две минуты. Раскрасневшаяся, довольная.
— Там дальше такой красивый залив, ты не представляешь! Вода бирюзовая, как в рекламе. Надо будет вместе сходить.
— Сходим, — сказал я.
Она не заметила. Ни моего напряжения, ни того, как я сжимал перила, пока она шла. И это было хорошо. Это значило, что я справился.
Но с каждым разом становилось труднее.
Через день она захотела съездить на рынок одна. Не на тот, что рядом, а в большой, городской, куда нужно было брать такси. Я открыл рот, чтобы сказать «нет», и закрыл. Потому что не имел права. Потому что обещал себе. Потому что она смотрела на меня — и в её глазах был вопрос: «Ты отпустишь?»
Я отпустил. Она уехала на жёлтом тук-туке, помахав мне рукой, как ребёнок. А я остался. Сидел на веранде и смотрел на дорогу. Таймер в голове тикал. Я не знал, сколько времени занимает дорога до города. Не знал, сколько времени она проведёт на рынке. Не знал, когда ждать. И эта неизвестность была хуже всего. В моём мире всё было просчитано. В этом мире я не мог просчитать ничего.
Прошёл час. Я держался. Прошло два. Я начал мерить шагами комнату. Прошло два с половиной. Я уже представлял, как звоню в местную полицию, как объясняю им на пальцах, кого искать, как… Тук-тук остановился у дома. Она вышла — с пакетом фруктов, с какой-то дурацкой статуэткой в руке, счастливая и уставшая.
— Там такой рынок, ты бы видел! Ткани, специи, всё такое яркое. Я купила нам одинаковые браслеты. Вот, держи.
Она надела мне на запястье плетёную нитку с деревянной бусиной. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Злость, которая кипела внутри последние полчаса, схлынула разом, оставив после себя только усталость.
— Спасибо, — сказал я.
Она улыбнулась и пошла в дом. А я остался на веранде, вертя браслет на запястье. Я думал о том, что ей стало лучше. Что я справляюсь с работой, которую провожу внутри себя ради неё. Это правильно. И это невыносимо.
Я хочу её. Без преувеличений. Я хочу её так, что это превращается в физическую боль. В челюсти. В паху. В кончиках пальцев, которые помнят её кожу, хотя я не прикасался к ней уже несколько недель. Я просыпаюсь ночью от того, что она рядом — тёплая, сонная, в тонкой ткани, которая ничего не скрывает, — и у меня темнеет в глазах. Я смотрю, как она дышит. Как её грудь поднимается и опускается. Как её губы чуть приоткрыты. И я представляю, что мог бы сделать с ними. Прямо сейчас.
Я на грани. И чувствую как она истончается с каждым днём. С каждым разом, когда она проходит мимо. С каждым разом, когда она смеётся, и её шея открывается мне — беззащитная, тонкая, с голубой жилкой, которую я мог бы целовать часами. Я не знаю, сколько ещё выдержу. Я не знаю, что случится, когда моё терпение кончится. Я знаю только, что хочу её. Что это желание не уходит. Что оно сильнее меня. И что однажды — может быть, завтра, может быть, через час — я перестану сдерживаться. И тогда она узнает, что я никуда не делся. Что зверь всё ещё здесь. Что я всё ещё тот, кем был. Просто я держал его на цепи. Но цепь не вечна.