Аня пошевелилась, крепче прижимаясь ко мне щекой. Я наклонился и коснулся губами её виска. Моя любимая жена. Спи. Солнце ещё не встало.
Анна
Он спал. Его лицо было спокойным — таким, каким я видела его только во сне. Складка между бровей, которая не разглаживалась даже в минуты отдыха, сейчас исчезла. Он выглядел моложе. Обычным человеком, который просто спит после долгой ночи.
Я осторожно повернулась на бок, чтобы видеть его лучше, и его рука тут же сжалась на моём животе, притягивая ближе. Даже во сне он не отпускал меня. Раньше это пугало. Теперь — успокаивало. Я не знала, когда произошёл этот сдвиг. Может быть, вчера ночью. Может быть, раньше — в один из тех бесконечных дней, когда он просто был рядом и ничего не требовал.
Я смотрела на него и думала о том, каким долгим был путь к этому утру. Я не всегда его ненавидела. Нет, сначала был страх — липкий, животный, от которого подкашивались ноги. Потом — ярость. Потом — странное, стыдное любопытство. Потом — апатия, когда всё стало всё равно. А потом, медленно, как прорастает трава сквозь асфальт, начало появляться что-то другое. Я не сразу это заметила. Сначала, что он не прикасается ко мне. Что он готовит еду и не ждёт благодарности. Что он ждёт, когда я плачу. Что он не пользуется моей слабостью — а ведь мог бы. Он всегда мог бы.
Я пришла к принятию не в один момент. Это не было озарение, вспышка, внезапное понимание. Это было похоже на то, как заживает глубокая рана: сначала больно, потом саднит, потом чешется, а потом ты вдруг понимаешь, что уже не помнишь, когда в последний раз морщилась от боли. Он сделал для меня больше, чем кто-либо…
Я вспомнила, как впервые увидела его, когда он открыл дверь такси и заглянул внутрь. Он был огромным, страшным, чужим. Он был всем, чего я боялась. И он же стал всем, что у меня есть. Я провела кончиками пальцев по его скуле — медленно, едва касаясь. Его дыхание оставалось ровным, глубоким. Я убрала прядь волос с его лба и поцеловала в висок. Я приняла его. Не потому что забыла. Не потому что простила. А потому что он был моим — со всей своей тьмой, со всей своей властью, со всем своим больным, искорёженным сердцем. И я больше не хотела ничего другого.