— Уходи… — выдохнула я, сама не узнав свой голос. — В лес. Спать. Прочь отсюда.
Я не знала, слышит ли он меня. Не знала, удержу ли это состояние ещё хоть секунду.
Медведь фыркнул, будто недовольно, развернулся и тяжело зашагал прочь. Снег под его лапами глухо хрустел, пока он не растворился среди деревьев Люнгскова.
Когда лес снова сомкнулся, силы окончательно оставили меня. Руки задрожали, я едва успела отнять их от земли.
И тут я почувствовала взгляд.
Незнакомец смотрел на меня. Внимательно. Остро. Я резко отдёрнула руки, словно это могло что-то скрыть, но было поздно. Он всё видел. И слишком хорошо понял, что именно видел.
Этот человек теперь был для меня не меньшей угрозой, чем зверь.
В его глазах смешались боль, напряжение и настороженность хищника, который внезапно понял, что добыча — не та, за кого её принимали.
— Ты… — он сглотнул, голос сорвался. — Ты не человек.
Он сделал шаг ко мне.
Я напряглась каждой мышцей, готовая сорваться с места, даже понимая, что далеко не уйду.
Но он не дошёл.
Его тело вдруг обмякло, словно из него вынули стержень. Он пошатнулся, тяжело, с надломом выдохнул — и рухнул в снег. Глухо. Без сознания.
Люнгсков взял своё.
А я осталась стоять, понимая, что самое опасное только начинается.
Он не двигался.
Слишком долго. Слишком неподвижно для человека, который ещё минуту назад держался на ногах только на упрямстве. Разум настойчиво твердил, что это мой шанс. Лес уже взял своё, зверь ушёл, а значит, пора исчезать, пока Люнгсков не вспомнил обо мне снова. Но сердце, как всегда, оказалось дурным советчиком.
Я подошла ближе.
Снег вокруг был истоптан, вспорот когтями, пропитан кровью и магией. Лес дышал тяжело, настороженно, будто наблюдал, но не вмешивался. Я опустилась на колени рядом с мужчиной и осторожно коснулась его лба.
Кожа горела.
Не обычным жаром после раны или потери крови. Это было глубже. Словно внутри него тлел уголёк, медленно разгораясь. Такой жар я знала слишком хорошо.
Мой взгляд скользнул ниже — и сердце болезненно сжалось.
По его шее, от ключицы вверх, расползались тёмные пятна. Не синяки, не грязь. Узоры. Тонкие, живые, будто выжженные изнутри. Я дрожащими пальцами расстегнула ворот его рубахи, уже понимая, что увижу.
Навья болезнь.
Люнгсков не просто убивал. Иногда он оставлял след. И этот след превращал человека во что-то иное, если тот не умирал раньше. Чернота уже добралась до груди, вплетаясь в кожу, как трещины во льду поздней зимой.
Но внимание притянуло другое.
На его руке, сжатой в кулак, тускло блеснул перстень. Широкий, тяжёлый, из тёмного серебра. Камень в нём был чёрным, матовым, словно вобрал в себя свет. Даже на морозе от перстня веяло холодом, чуждым, неприятным.