– Ты пребываешь здесь, – Дамиан возник за моей спиной, сковав мои плечи в тяжёлых объятиях. Я чувствовала его грудь, та была жаркая, причастная к жизни.
Я чуяла крепость его ладоней и его терпкое дыхание на моей шее.
– Я осязаю твою суть. Твой пульс бьётся под моими пальцами. Твоя кровь совершает свой бег. Ты – есть. Ты -была. Ты пребудешь в вечности.
– А если ты – единственный свидетель моей жизни? – я развернулась в его руках, ища защиты в его взоре. – Если для подлунного мира я уже предана забвению?
– Значит, мы сотворим собственную вселенную внутри твоего изгнания, – отчеканил он. – Вдвоём. Я воздвигну её для тебя из праха и пустоты. Из той самой страсти, что оказалась долговечнее смерти.
– А если я не совладаю с этим бременем? Если пучина безумия сомкнётся над моим теменем и я перестану узнавать черты твоего лица?
– Тогда я обращусь в ожидание, – промолвил он, и в его глазах блеснула сталь. – В каждое мгновение твоего беспамятства. Я буду делить с тобой твоё ложе, сжимая твою ладонь. Я стану неустанно шептать тебе наши саги – о том, как мы узнали друг друга в тумане, как пали и как восстали против рока. Я буду вызывать твою душу из тьмы, покуда ты не вернешься ко мне.
Глубоко за полночь я очнулась от звука, который не принадлежал миру живых. В углу опочивальни кто-то исходил плачем.
То был тонкий, надрывный, безнадёжный стон – так взывают к небесам сироты.
Я рывком села на ложе, впиваясь взором в непроницаемую мглу. Луна в ту ночь была сокрыта саваном туч; в комнате воцарилась чернота могильного склепа, той самой бездны, в которую мы вверили плоть нашего сына. Но я зрела его отчётливо: крохотный силуэт в углу, сжавшийся в судорожный комок. Я видела тёмные завитки на его темени и длинные, призрачные пальцы, тянущиеся ко мне из пустоты.
– Мама… – позвал он. Его голос походил на комариный писк, в нем не осталось искры жизни – лишь ледяная тоска, от которой кровь в моих жилах обратилась в крошево льда. – Мама, отчего ты обрекла меня этому хладу? Там нет света. Там лишь вечная темень. Я алчу твоего тепла…
– Дамиан! – я судорожно вцепилась в его предплечье, пробуждая его от забытья. – Ты видишь? Свидетельствуй его присутствие!
Дамиан очнулся мгновенно. Он вскинулся, вперив взор в указанный мною угол, но лишь скорбно качнул головой.
– Там зияет лишь пустота, Арабелла. Лишь очертания кресла да твоя шаль, брошенная вчера в небрежении.
– Он пребывает там! – закричала я, срываясь на хрип. -Он взывает ко мне! Он исходит слезами! Неужто твой слух онемел?!
– Моему слуху доступен лишь твой стон, – отозвался он, властно привлекая меня к себе, гася мой крик своим жаром. – Лишь твоё надтреснутое дыхание. Лишь ритм твоего сердца, что колотится слишком обречённо.