– Это лишь морок, – голос Дамиана был пугающе ровен, но в этой тишине вибрировала такая мука, что моё сердце сжималось в предсмертной судороге. – То стонет ветер в пустотах дома. То твой собственный разум ищет лазейку, дабы избыть невыносимую боль.
– Разум? – я горько усмехнулась, чувствуя, как солёные дорожки слез застывают на коже ледяными рубцами. – От моего рассудка остались лишь осколки, Дамиан. Внутри -только зияющая пустота. Только этот зов, от которого я медленно схожу с ума.
– Тогда отринь всё и слушай лишь мой голос, – он захватил моё лицо в горячие, шершавые ладони, принуждая встретить его взор. Его пальцы пахли костровым дымом, конской гривой и той терпкой, суровой мужской горечью, что всегда служила мне единственным якорем. – Я здесь. Я осязаем. Я причастен к дыханию. Я не покину этого круга, даже если ты проклянёшь моё имя.
Я вглядывалась в его очи – светлые, почти прозрачные, те самые омуты, в коих я некогда бесследно утонула. В их хрустальной глубине я внезапно обрела всё, чего лишило меня ослепшее зеркало: не просто очертания лица, но всю свою истерзанную суть.
– Не размыкай рук, – выдохнула я в его дыхание. -Обещай мне, что не отпустишь. Даже если я окончательно утрачу лик. Даже если обращусь в бесплотную тень.
– Никогда, – отозвался он, и в этом слове был хруст клятвы на костях. – Ты -плоть от плоти моей. А я не властен отречься от самого себя.
На пятые сутки я восстала из небытия. Не от избытка сил – от жуткого прозрения: промедли я в этой постели ещё мгновение, и своды спальни сомкнутся над моим теменем, удушая в спёртом мареве, пропитанном испарениями хвори и отчаяния. Дамиан поддерживал мой обмякший корпус; каждый шаг давался с боем, точно под моими стопами было не вековое дерево пола, а коварная зыбь трясины, готовая поглотить меня в любой миг.
– Каков наш путь? – выдохнула я, замирая на пороге, за которым анфилада коридоров вытягивалась в пугающую бесконечность.
– Любой, что ты изберёшь, -отозвался он, и в его голосе проступила та бережная, пугающая мягкость, с коей взывают к умирающим или к тем, кто уже занёс ногу над бездной. – В залу, в книжное хранилище или к стойлам, если алчешь коснуться живого тепла лошадей. Повелевай.
– В парадную залу, -отчеканила я. – К зеркалу.
– Там царит лишь ничто, – напомнил он предостерегающе. – Лишь онемевшее серебро и голый камень стен.
– Ведаю, – я упрямо вскинула подбородок. – Я жажду свидетельствовать эту пустоту. Хочу окончательно удостовериться в собственном исчезновении.
Мы двинулись по галереям, и мне чудилось, что пространство растягивается, точно липкая смола. Знакомые двери отодвигались вдаль, а каждый фут пути требовал такого напряжения, словно я продиралась сквозь густой, осязаемый кисель тумана. Стены Грейвуда жили собственной жизнью: я явственно видела, как пульсирует каменная кладка, как она шевелится под слоем штукатурки, и как по ней мечутся тени – порождённые не пламенем свечи, а неким древним злом, что притаилось в недрах дома, выжидая нашего окончательного излома.