Мы предавались друг другу с неистовством обречённых. В этой близости не осталось места нежности – лишь дикое, слепое стремление укрыться в плоти другого от теней, что уже хозяйничали в дверных проёмах. То была отчаянная попытка двух утопающих делить один вздох на двоих.
Его кожа источала аромат грозы и безнадёжности. Резкий, мускусный запах пота сплетался с гарью камина и той терпкой, первобытной горечью, что всегда влекла меня к нему с силой магнитного притяжения. Я впивалась лицом в его грудь, в изгиб плеч и шеи, ловя этот дух -единственный чистый кислород в доме, пропитанном ядом тлена.
– Не размыкай рук, – шептала я, оставляя багряные борозды на его спине. – Не оставляй меня ни на миг. Если ты отступишь -они поглотят меня.
– Я здесь, – его голос был сорванным, хриплым, пугающе настоящим. – Я врос в это пространство. Я не покину тебя.
– Даже если я утрачу разум? Если обернусь той, в ком ты не узнаешь своей Арабеллы?
– Ты пребудешь собой в любом обличье, – его ладонь, горячая и властная, коснулась моих волос и губ. – В бреду, в беспамятстве, в самой смерти – я узнаю твой свет среди мириадов искр.
Наша страсть была соткана из электричества и пепла. Мы любили друг друга в этой промёрзшей спальне с такой яростью, точно алкали самовозгорания. Мы мечтали обратиться в единый столп пламени, который окажется не по зубам ледяной мгле за окном, теням в углах и голосам, что манили меня в небытие.
Мне было жизненно необходимо осязать его ежесекундно. Я вонзала ногти в его плечи, тщетно ища под кожей живую кровь – точно страшилась, что, стоит мне ослабить хватку, он рассыплется серым пеплом, оставив меня одну в этом чертоге-призраке. Я кусала его губы до металлического привкуса багрянца – и этот вкус был единственным доказательством: я ещё дышу, он ещё здесь .
– Взирай на меня! – требовал он, прерывая ритм нашего падения, заставляя меня разомкнуть веки. – Смотри лишь в мои глаза. Отринь тени. Есть только я.
Я подчинялась. Я всматривалась в его очи -светлые, почти прозрачные, где в хрустальной глубине металось пламя свечи и моё собственное, искажённое экстазом и мукой лицо. И в этом отражении я обретала спасение -на краткий миг, на удар пульса, но обретала.
Мир по ту сторону нашего ложа перестал существовать. Реальность окончательно треснула, обнажив зияющую пустоту, и я зажмуривалась, утыкаясь в его шею, вдыхая его жар. Я молила безмолвное небо лишь об одном – чтобы этот вкус его кожи и бешеный такт его сердца длились вечно, становясь моей единственной бесконечностью.