Я же оставалась в уединении. Мерила шагами пространство от восточного крыла до западного, от парадной лестницы до книжных полок – от одного края своей пустоты до другого. Я вышивала лилии. Тысячи бледных бутонов на длинных стеблях; их острые листья кололи персты в ночной тиши, покуда супруг почивал. В безмолвии дома я внимала лишь отсчёту часов да собственному пульсу.
В Сендфорд-Мэноре всё пребывало на предустановленных местах. Слуги изъяснялись шёпотом; смех здесь почитался дерзостью и неприличием. Горничные, коих я сменяла ежегодно – ибо они не выносили сей немоты и вакуума, – судили обо мне втайне.
– Лик её не ведает улыбки, – шептала та, что прибыла по осени, со звонким голосом, коий она вскорости припрятала, точно краденый жемчуг. – За три месяца я ни разу не зрела её радости. Она улыбается гостям, но то лишь искусная маска. Будто кто-то начертал изгиб губ на камне, а под ним – зияющая каверна.
– Уймись, – осаживала её иная, постарше. Та, что влачила службу в Сендфорде второй год и ведала: здешние стены наделены не только слухом, но и языками, готовыми донести хозяину сокровенное. – Тише, Эмили. Хозяйка внемлет. Она неизменно слышит всё, даже если взором прикована к тракту. Каждое слово, оброненное вполголоса.
– О чем её помыслы? – вопрошала Эмили с тем жадным любопытством, что одолевает пред запертыми дверями. -Когда она часами застывает у окна? Что она там взыскует?
– Того, кто отсутствует, – ответствовала старшая с уверенностью свидетеля многих бед. – Она в ожидании.
Имя того человека мне неведомо, но срок её надежды -пятилетие. Некоторым дано лишь ждать. Они рождаются с этим упованием, и оно не истлевает, даже когда всё сущее обратилось в прах.
Я внимала их речам. Всегда внимала. И они не кривили душой. Я ждала. Пять лет – ежечасно и ежеминутно. Ждала его прихода и слов о невыносимости разлуки, о жажде избрать меня – как избирал он неизменно. Но он не являлся. Дамиан пребывал в Грейвуде; Агнес извещала меня в письмах. Глаголала, что он изнуряет себя трудом, пренебрегает пищей и сном, замирая у окна конюшни в ожидании моего следа. Он тоже ждал. Ждал вовеки.
– Он в ожидании, – извещала Агнес, и мне не требовалось имён. – Замер у окна конюшни, взирая на тракт. Ждёт твоего исхода, Арабелла. Ждёт мига, когда ты вскричишь о невыносимости плена. Ибо ожидание -единственное его достояние.
– Возвести ему: я тоже жду, – ответствовала я ровным тоном. Так я изъяснялась с Уильямом, одобряя опостылевшие подношения роз. – Передай: я храню память. Я не отринула прошлого.
Агнес склоняла голову с безмолвным смирением человека, ведающего тщетность речей. Она отбывала, я же оставалась в уединении. Взирала на дорогу, и в разуме моем отдавался гул – тяжёлая, мерная поступь в пустом коридоре, ведущем в никуда.