— Люди мне тоже нужны, — заверил я. — Если честно у меня пока нет никого, да и корабля собственно тоже.
Мы проговорили часа два. То есть говорил в основном я, а Окунев лишь изредка соглашался и ещё реже задавал вопросы. Пережитое у берегов Камчатки кораблекрушение сделало морехода замкнутым, неразговорчивым, но равнодушие странным образом совмещалось в нём с профессиональной хваткой. Он словно просчитывал в голове варианты и кивки его вовсе не казались данью вежливости или маячками, обозначающими участие в разговоре, а напоминали скорее короткие и решительные подписи, которыми Окунев визировал страницы грандиозного замысла. А с другой стороны капитану явно было всё равно, к какому пути готовиться.
Всё же он удивился, постигнув замысел до конца, очнулся даже от тоскливых своих раздумий и терзаний.
Немудрено. Земли, что я вычерчивал тушью на листе бумаги, не видел до сих пор ни один европеец. Чириков с Берингом вырвали у белого пятна лишь несколько фрагментов, а Кук пока ещё возил уголь между английскими портами и об открытиях мог только мечтать.
Карта выглядела нелепо. Весь центр листа занимала северная часть Тихого океана, совершенно пустая, белая, и лишь по углам и краям размазались тонким слоем берега Азии и Америки. Наверху карта упиралась в Берингово море, а внизу ограничивалась Гавайскими островами.
Изображение легко запомнить, если разложить очертания берегов на отдельные элементы, а я воспроизводил его не первый раз и уже набил руку.
Оконечность американского материка напоминала императорскую корону, ту самую, что венчает пустое место меж двух голов на российском гербе. Дуга Аляски, Алеутских и Командорских островов упиралась в Камчатку. Вторая дуга покороче состояла из Кенайского полуострова и Кадьяка с мелкими островками. Западное побережье континента слегка выгибалось к северо–востоку. Вдоль него лежала россыпь Архипелага. Затем широким наконечником копья в материк врубался Ванкувер.
Две тысячи вёрст Алеутская дуга, две тысячи вёрст побережье до Орегона. Ещё почти столько же оставалось до северных границ испанских владений. Шесть тысяч вёрст девственных территорий.
Ещё верстая безумный проект в средневековом Пскове, я понял, что одним из моих преимуществ является география. Её в отличие от той же истории я знал неплохо. Правда открытие ворот и последующий за этим пересмотр картины мира повлиял на восприятие пространства. Сплетённая мной паутина переходов, «эфирных путей», вытеснила из головы школьные знания, а в рюкзачке, среди бесполезной теперь груды схем городского транспорта, оказался по случаю только автодорожный атлас Северной Америки. К сожалению даже такие фанаты асфальта, как американцы, проложили дороги далеко не везде и многие острова, пустынные территории Севера оказались за кадром.