На лице — повязка. Белая, аккуратная. Глаз видел. Уже хорошо.
Была ночь. За окном — чёрное небо без звёзд. Я попыталась сесть — и в этот момент тень в кресле рядом шевельнулось. Кожа кресла скрипнула.
— Очнулась… — его голос был хриплым, как будто неделю он говорил только шёпотом. Или не говорил вовсе.
Я повернула голову.
Иарменор. Небритый. В расстёгнутом мундире, под которым виднелась простая рубашка — не парадная, а та, в которой спят. Его лицо было измождённым — не от усталости тела, а от усталости души. Под глазами — тени, похожие на синяки. Но в глазах — не сон. Бдение. Он не спал. Он ждал.
Как я ждала когда-то его пробуждения.
Его рука схватила мою не больно, но крепко. Как будто боялся, что я снова ускользну в ту тёмную бездну.
— Да, вроде бы, — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим. Хриплым. Словно я кричала часами.
Моя рука сама потянулась к повязке. Не из любопытства. Из страха. Страха перед тем, что скрыто под бинтами.
— Не трогай, — его губы коснулись моих пальцев. Поцелуй. Тёплый, влажный, с лёгким дрожанием. — Не надо.
Я почувствовала его выдох на кончиках пальцев — горячий, прерывистый. Он прижался губами к моей ладони, и в этом жесте не было нежности. Была молитва.
— Ты пролежала две недели, — выдохнул он, и в его голосе была усталость.
— Сколько? — мой голос дрогнул. Мне казалось, прошёл час. Максимум — ночь.
— Две недели и еще полдня, я не считаю, — повторил он, снова целуя мои пальцы. На этот раз — с отчаянием. Как будто пытался вдохнуть в них жизнь.
— Так… а что с лицом? — я сглотнула. Горло сжалось комом от предчувствия.
— Давай завтра, — его голос дрогнул. Не от жалости. От боли. Его собственной.
— Нет. Сейчас.
Тишина. Только треск дров в камине и наше дыхание — его тяжёлое, моё прерывистое.
— Завтра ты всё посмотришь, — выдохнул он. — А пока… отдыхай. Хочешь, принесу поесть?
— Да, — кивнула я. Еды я не хотела. Но я хотела, чтобы он ушёл. Хоть на минуту. Чтобы я могла увидеть то, что он так отчаянно пытался скрыть.
— Только не вставай, — предупредил он, и в его голосе была мольба.
Я ничего не ответила. Просто выдохнула — глубоко, до дна лёгких. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Неделя.
Он сидел рядом со мной две недели. Не уходил. Не спал. Просто был. Я вспомнила голос. Как он шептал мне что-то на ухо, когда я металась в бреду. И прикосновения.
“Зато теперь он знает, что такое сидеть возле постели и не знать, очнется кто-то или нет!”, — пронеслось в голове.
Я медленно села. Слабость накрыла волной. Это была не приятная усталость, а пустота. Как будто из меня вычерпали всё до дна, а на дне осталась только тень. Одеяло сползло с плеч, обнажив холод. Я поставила ноги на пол. Босые ступни впились в ледяные доски. Каждый шаг давался с трудом: колени подкашивались, в висках стучала кровь, как барабан перед казнью.