Пыль. Мортифлора. Селитра. Четыре, пять, шесть, семь ингредиентов легли в котёл с тихим шорохом. Восемь. Пыль. А девятый требовал жертвы.
Я взяла серебряную ложечку. Холод металла впился в кончики пальцев. Чтобы заплакать, нужно было вернуться. Вернуться в тот момент, когда газета лежала на столе. Когда его голос, обычно тёплый, как кориандр в вине, произнёс: «Я тебя не хочу». Вернуться к отцу — к двум розам в руках, к пустому креслу у камина, к запаху лекарств, который так и не спас его.
В носу защипало. В глазах тоже, но не как от лука. Как от воспоминания, которое впивается в нервы острыми иглами. Я задержала дыхание. Моргнула. И по щеке скатилась слеза — не одна. Две. Три. Они падали на ложечку, собираясь в дрожащую каплю, прозрачную, как совесть.
Насколько я помню, её нужно добавить последней.
Котёл закипел. Кристалл в центре алхимического круга налился кроваво-красным светом. Раньше я боялась этого момента — темнота, непонимание, страх ошибиться. Сейчас всё было ясно.
Это опыт. Навыки. Знания.
Дрожащей рукой я перевернула ложечку. Капля повисла на краю — прозрачная жемчужина, в которой отражалось пламя свечей. Она колебалась. Не хотела падать. Как будто знала: после неё ничего не будет прежним.
Ну же… Давай…
Слеза упала. Я попыталась отбежать и пригнуться.
И мир взорвался.
Не назад — вперёд. Меня швырнуло вбок, как тряпичную куклу. Рёбра ударились о край стола — боль вспыхнула белым огнём, вышибая воздух из лёгких. Я почувствовала запах — чеснок, горелая пластмасса, кориандр… Его запах. Запах Иарменора в лихорадке.
Получилось! Получилось! Я его нашла! Вычислила!
И в этот момент боль накрыла меня целиком.
Потом — темнота.
В этой темноте не было сна. Было что-то между сном и явью. Я чувствовала прикосновения, слышала голоса… И его голос. Только слов не понимала.
Кто-то раздвигал мои губы. Что-то тёплое и горькое стекало в горло. Я не ощущала вкуса. Не чувствовала запаха. Только давление — как будто кто-то вкладывал в меня жизнь ложкой, понемногу, боясь, что я не удержу.
Я снова провалилась глубже в темноту. Чтобы опять попытаться вынырнуть.
И вот я почувствовала, что почти открыла глаза. Я начала ощущать свое тело. Снова. Теперь я — не просто сгусток чего-то там в темноте вселенной, а вполне осязаемая личность.
Свет резал, как нож. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза, но уже медленнее. Ощущения возвращались не сразу. Сначала — тяжесть в веках. Потом — холод простыни под спиной. Затем — боль в правой стороне лица. Не острая. Глубокая. Как будто кожу стянули раскалённой проволокой и оставили так.