— Я не ругалась на весь пляж.
— Алла, ты тогда прокляла половину побережья.
Я опустила глаза. Передо мной стоял бокал с вином, тонкая ножка, рубиновый цвет, дрожащие блики от лампы, а в голове уже всплывали картинки.
Мы молодые. Загорелые. Он в шортах, с этой дурацкой улыбкой. Я в мокром платье, злая, смешная.
Потом Турция, когда дочка уже подросла. Мое синее платье. Его рука на моей спине.
Мы на балконе, пьем вино ночью и шепчемся, чтобы не разбудить ребенка. Потом дача у его родителей. Потом мои командировки. Потом как он ждал меня после поздних смен.
Потом как мы лежали в одной кровати и могли полночи болтать о всякой ерунде. И в какой момент это все исчезло?
В какой?
Когда мы в последний раз вот так смотрели друг другу в глаза не потому, что ссоримся, а потому, что просто хотим смотреть?
— Мы сами забыли, что такое свидание, — продолжил Андрей, — Мы все время что-то решали. Что купить. Кого отвезти. Кому помочь. Где взять. Как закрыть. Кто заберет внучку. Кто купит лекарства. Кто поедет к твоей маме. Кто позвонит Кате. Кто оплатит. Кто задержится на работе. Мы жили от задачи к задаче. И в какой-то момент я… — он замолчал, посмотрел на свой стакан, потом снова на меня. — Я перестал бороться за нас. Просто решил, что и так сойдет и что мы уже никуда не денемся. И вот это была моя самая большая ошибка.
Я взяла бокал и сделала глоток вина. ННадо было чем-то занять руки, рот, себя, иначе я бы разрыдалась.
Вино было терпким, чуть кислым, и это даже помогло.
Я поставила бокал обратно и наконец сказала то, что сидело во мне все это время:
— Я пока не готова тебя простить.
Он кивнул сразу. Ни секунды не спорил.
— Я смотрю на тебя, — продолжила я, и голос у меня дрожал, как бы я ни старалась держаться, — и у меня внутри все переворачивается. Я все это вижу. Понимаешь? Я представляю. Представляю тебя. Ее… Ваши разговоры. Ваши взгляды. И меня это просто разрывает. Это не обида, Андрей. Не бытовая ссора. Не женское «ты меня расстроил». Это ощущение, что меня выдернули из моей собственной жизни. Я в какой-то момент вообще перестала понимать, кто ты. И кто я рядом с тобой…. тоже.
Он слушал молча, только смотрел.
И, господи, почему мы не могли вот так раньше? Почему для того, чтобы наконец заговорить по-человечески, надо было сначала довести все до такого трындеца?
— Но и делать вид, что ты мне чужой, что мне все равно, я тоже не могу, — сказала я уже тише, и вот тут мне действительно захотелось заплакать.