Это была тишина двух людей, которые слишком долго не говорили вслух то, что надо было сказать давно.
Я смотрела на него. На его щетину. На виски, где уже стало больше седины. На губы, которые сжались в тонкую линию.
На глаза, которые он сначала прятал, а потом все же заставил себя поднять на меня. И мне было так больно, что хотелось отвернуться к залу, смотреть на чужих людей, на бокалы, на лампы, на что угодно, лишь бы не видеть человека, который столько лет был моим домом, а теперь стал источником этой невыносимой боли.
— Спасибо, что приехала, — начал он наконец.
Я кивнула, потому что не смогла бы сейчас ответить нормально. Если бы открыла рот, сразу бы сорвалась или в слезы, или в злость.
Он провел ладонью по лицу, потер подбородок и посмотрел на меня так, будто подбирал слова, которые не разрушат нас окончательно. А потом сказал очень просто:
— Я не знаю, как это правильно начать, Алла. Поэтому скажу прямо. Я был неправ.
Я вскинула на него глаза. И вот это простое «я был неправ» ударило сильнее, чем любые оправдания, любые красивые речи, любые обещания.
Потому что в нем не было ни одного «но». Не было «ты тоже». Не было «мы оба». Не было «так вышло».
Только признание. Только его вина, сказанная вслух.
— Во всем, — продолжил он, глядя прямо на меня. — В этом чертовом предложении открытого брака. В том, как я это подал. В том, что вообще допустил это в своей голове. В том, что довел нас до такого. Я не прошу тебя сейчас сделать вид, что ты меня поняла, простила и мы сейчас отсюда поедем домой как нормальная семья. Я не идиот. Я понимаю, что после такого… — он осекся, сглотнул, посмотрел в сторону. — Я понимаю, что ты можешь меня вообще больше никогда не простить. Но я жалею… И чем дальше у нас этот разлад, тем сильнее я хочу просто… уничтожить себя за эту ошибку.
Алла
Я молчала. Просто смотрела на него. Потом перевела взгляд в зал, на людей за соседними столами, на официантку, которая несла кому-то десерт, на пару у окна, которая смеялась о чем-то своем, и в этот момент меня вдруг пронзила дикая обида.
Почему у них все так легко? Почему они сидят, смеются, касаются друг друга руками, а я сижу напротив своего мужа и думаю только о том, что мне хочется либо схватить его за руку и плакать, либо встать и уйти, пока меня не разорвало?
Я вернула взгляд к Андрею и очень тихо спросила:
— О чем именно ты жалеешь? О том, что предложил? О том, что признался? Или о том, что вообще все это начал?