Я не могу тебе ничего дать, девочка. Ничего. Только боль. Только чувство обреченности. Только стыд. Только отчаяние.
Поверь, у меня этого добра достаточно.
Глядя в ее глаза, мне хотелось, чтобы она возненавидела меня.
Я видел, как расширяются ее зрачки, когда я оскорбляю ее.
“Давай, ненавидь! Лучше ненависть!”, — слышал я шепот боли в своей голове. — “Проклинай! Но не люби! Не вздумай!”
Видел, как она глотает обиду, вместо того чтобы выбежать из комнаты, попросить расчет и больше никогда сюда не входить.
Иногда в ее глазах стояли слезы.
“Иди к бабушке. Попроси расчет… Просто выйди из комнаты…”, — мысленно умолял я. — “Мне не нужна любовь. Мне нужна смерть… И я жалею, что не нашел ее в бою!”.
Она смотрела на меня не как на сломанную вещь, не как на генерала, потерявшего былое величие. Не как на дракона, который навсегда утратил свои когти. Она смотрела на меня так, будто я единственный в этом мире.
Это было невыносимо.
Лучше пусть она уйдет с ненавистью. Пусть считает меня монстром, чудовищем и последней тварью. Пусть рассказывает в городе, как Дитер Моравиа плюется, проклинает и бьет посуду. Пусть ненавидит. Ненависть — это броня. Ненависть спасает жизнь.
Я закрыл глаза, и перед внутренним взором вспыхнуло другое лицо. Белые локоны, полупрозрачная кожа. Образ был пропитан нежностью. Она словно была из другого мира, слишком плавная, слишком красивая, слишком нежная. Ее хрупкие плечи, покрытые ажурной шалью, вздрагивали, словно умоляя защитить их.
Элинор.
Леди Элинор Торрен. Моя невеста. Мой долг.
В памяти всплыло обезображенное шрамом от брови до подбородка лицо майора Торрена. Один его глаз еле приоткрывался, но это не мешало ему быть одним из лучших моих солдат.
Тот день был серым, небо давило на плечи свинцом. Он умирал у меня на руках, захлебываясь собственной кровью, пока целители пытались удержать в нем жизнь.
Но я понимал. Они не смогут. Такие раны невозможно вылечить.
Грубые, окровавленные пальцы цеплялись за мой нагрудник, оставляя багровые следы.
«Дитер… — хрипел он, и пузыри крови лопались на его губах. — Моя дочь… Элинор… Обещай… Обещай, что не дашь ей пропасть. Женись на ней. Она любит тебя… Она всегда смотрела только на тебя…»
Я обещал. Я дал слово.
И только тогда майор замер в моих руках навсегда.
Потом был дом Торренов. Дом в два этажа. Красный кирпич. Грубоватый, как сам майор, чьи шутки до сих пор помнят его сослуживцы.
Я привез новость.
Элинор вышла в скромную гостиную, услышала мои слова и просто осела на пол, словно кукла. Горничная бросилась ее поднимать, а Элинор лишь задыхалась словом: “Папа… папочка…”.