— Не отапливаются, — кивает он, сдавая карты. — Да ведь и у нас не Сибирь. Это на северах околеешь, пока по мерзлоте за сотни верст доберешься куда, а тут закутаешься потеплее и как-нибудь ночь перебьешься.
— А вы и на севере служили или так, наслышаны?
— Где я только в молодости не служил, — угрюмо говорит он. — Как я этих каторжан лютых ненавижу, не люди — зверье! Бешеные они. Стоит волю почуять — глотки готовы рвать. А здесь зайцы тихие, драпают быстро… Поймаешь кого, сразу ныть начинают, мол, пощади, барин, всё с голодухи токмо…
Разговор о «каторжанах лютых» вызывает у Анны усмешку, которую она торопливо гасит. Знал бы бедный почтовый чиновник, с кем в карты режется.
— Экая докука с самозваными пассажирами, — торопливо говорит она, уводя разговор в сторону. — Вы их куда? В жандармерию?
— Когда туда, а когда и жалость возьмет… Тогда подзатыльником да наставлением обходишься.
Рука Анны замирает, и она придерживает валета. Говорливый дяденька вдруг кажется ей симпатичным, обыгрывать его исчезает охота.
— Ну надо же, — искренне дивится она. — Значит, жалко бывает горемык? Не вытравил из вас север всё доброе?
— А что ж, — пугливо волнуется он, — это вам в полиции всё по строгости положено, а мы почтовые, можем кое на что глаза-то прикрыть. И ладно, если морда бандитская, а бывает и шпана бесприютная… И без того с ними жизнь неласкова, так что ж их к жандармам волочь? Правда, однажды я вытащил из ящика одну девицу…
— Девицу? — поражается Анна. — Как же она с юбками в ящик втиснулась?.. Ваша взятка.
— А так и втиснулась, что в штанах была, — он приободряется, любовно оглядывает выигрыш. — Я ее за шапку хвать, а оттуда косица — хлясть! До чего злая попалась, пиналась и кусалась будь здоров! Вот ее-то, признаться, я вашим и отдал… Пожалел наутро — зеленая совсем, да уж больно дикая. Стыдно сказать, я к своей хозяйке расцарапанным, с фингалом пришел… Да вот, как вы, из Твери и драпала.
— Девица из Твери, — повторяет Анна медленно. — Злая да кусачая? И часто вам зайцы женского пола попадаются?
— Одна только и встретилась за все годы, а я на железке с детства… Поняла, куда ветер дует, и сразу юлить: пожалейте, дяденька, сироту, при богадельне росла…
— Не пожалели, — констатирует Анна и выкладывает всё же своего валета.
— А она меня драть жалела? — он страдальчески показывает на старый шрам на щеке. — Видите, как гвоздем расчертила?
— Зажило давно, — машинально отмечает она.
— Лет десять, считайте, прошло, — и вот тогда Анна совсем настораживается.
— Неужто и как звали помните? — спрашивает осторожно.