Аграфена ведет Анну быстро и неумолимо, не позволяя замедлить шаг, поторапливает:
— Иди, иди. Успеешь насытиться, когда душа чиста станет.
Прохоров накормил ее досыта, и все эти сентенции вызывают лишь слабый протест человека, который на своей шкуре познал: нет ничего страшнее голода.
Когда они выходят в просторный внутренний двор, куда почти не попадает солнце, Анна замечает тихонько:
— Должно быть, у вашего батюшки ни минуты покоя. Вон сколько страждущих… Неужели о душе каждого беспокоитесь?
— По силам своим, — безо всякого смирения цедит Аграфена.
Часовенка небольшая, слепая, с крошечной главкой-луковкой и железной дверью, перед которой следует низко поклониться, чтобы попасть внутрь.
Анна исправно крестится и не может вспомнить, когда же в последний раз приходил в гости к богу.
Жаль, что благодать здесь не живет — это место ощущается как ловушка, тюрьма.
И будто мало темной тесноты, двери за спиной с отчаянным скрипом затворяются, совершенно отрезая ее от мира.