Он смеется — тихо и мягко, почти неслышно в грохоте и лязге, и Анне становится жаль, что поезд украл у нее этот смех.
— И всё же… — его скулы тут же сводит от сдерживаемого зевка, — из борделя я отправился прямиком к священнику. Но меня оправдывает то, что уже наступило утро и батюшка изволил бодрствовать.
Анна пытается понять причины для такого визита и не может:
— Вы вдруг решили покаяться?
— Чтобы хорошенько покаяться, надо как следует нагрешить, — глаза у него совсем слипаются, и она тут же заверяет себя, что больше не задаст ни одного вопроса. Пусть человек спит себе, до Петербурга всё одно спешить некуда. Однако Архаров мужественно продолжает: — А я, как вы верно заметили, в аскезе… Но вот вопрос: кто по грешникам самый главный?
— Вы отправились к священнику, чтобы расспросить его о мадам Лили? — не верит своим ушам Анна, тут же забывая о своих добрых намерениях отстать от Архарова.
— И вот что интересно, — он укладывается головой на саквояж, вытягивает на лавке ноги, укрывается шинелью и окончательно закрывает глаза, — Розами в этом богоспасаемом городе называют девочек-младенцев, которых подкидывают к порогу церкви… Итого священник припомнил семь подкидышей, которым ныне исполнилось от семи до двадцати семи лет.
— В том смысле, что барышни мадам Лили свой приплод на паперть сносят?..
— И вот мы до обеда пытались вспомнить судьбу каждой Розы…
— Вспомнили?
Архаров не отвечает, дышит тихо и ровно, только ресницы дрожат. Анна разглядывает его внимательно, но нет такой отвертки, которая помогла бы разобрать сию диковинку на детали и изучить каждый винтик. Ясно одно: что-то сбоит внутри человека, что-то вызывает непримиримые противоречия.
Анна бездумно отворачивается к окну, там летят березы, тянутся заснеженные бескрайние поля — не различишь, где заканчивается земля и начинается затянутое облаками небо. Зима.
Падшие женщины, называющие своих дочерей Розами… а мальчиков как именовали?
Возможно, что и мадам Лили когда-то отнесла спеленутый живой сверток к церкви… Понятно, почему девицы хором молчали: каждая защищала свое.
Анна вдруг с ужасом вспоминает, как сама была близка к этой пропасти, — тогда, после возвращения с каторги, ей всё равно было, в какую яму падать. Сейчас та Анна не кажется ей даже человеком — загнанным зверем, потерявшим разум и готовым наброситься на каждого, кто подойдет близко…
Она и теперь не совсем настоящий человек — желаний никаких, глаза мертвые, но всё же, всё же…
Всё же к ней вернулось хоть какое-то достоинство. Младший механик отдела СТО — звучит куда лучше, чем продажная девка, верно?