— 88-й, тяни к своим. Тяни на восток. Тяни! — сказал в эфир Резников.
Вот уж его голос я узнал прекрасно. Даже сквозь пелену, падающую на глаза и гул набегающего потока. Мой ведомый Булкин пристроился чуть сзади и выше моего самолёта. Теперь он ходил широкой «змейкой», прикрывая меня.
Ветер с диким воем врывался через разбитый фонарь кабины, швыряя мне в лицо мелкую стеклянную крошку плексигласа. В нос теперь ещё бил едкий и удушливый запах горелого масла. На удивление, но двигатель работал в полном порядке. Похоже, что его не задело.
От сильной боли в левом боку я инстинктивно сжался. Теперь каждый вдох отдавался режущей болью в боку.
— Спокойно. Дотянем, — тихо сказал я в эфир, стараясь поймать ритм дыхания, при котором не так сильно будет болеть.
Кровь пропитала ткань гимнастёрки и начинала заливать штанину галифэ. Ещё и на кончик носа скатывались капли крови. Видимо, у меня ещё где-то рассечение на лбу или между бровями.
Чувствую, как руки в перчатках взмокли.
В наушниках сквозь статический треск вдруг прорвался тяжело дышащий голос подполковника Малышева, командира штурмового полка.
— 01-й, я 10-й. Мы прошли «ленточку». Прошли «ленточку».
Эти слова подействовали несколько успокаивающе. Как минимум задача уже выполнена. Я скосил глаза вправо, и увидел строй «горбатых».
Ил-2 шли над самым руслом извилистой реки, уходя плотным строем от линии фронта.
Булкин продолжал ходить надо мной «восьмёркой», гудя своим двигателем и прикрывая меня.
Чтобы не потерять сознание, я продолжал кусать губы до крови. Когда уже сил не было, то просто тёрся носом об гимнастёрку. Пару раз даже подставил лицо под поток воздуха из пробитого фонаря.
Через минуту мы начали пересекать линию фронта. Сверху она смотрелась как изуродованная, дымящаяся полоса перепаханной земли.
Силуэт истребителя ЛаГГ-3 наши красноармейцы в июле 1941-го практически не знали. Для них всё, что летит с запада, ещё и на предельно малой высоте это немецкие самолёты.
Первым к «ленточке» подлетел комполка Резников и пустил зелёную ракету. Таков был один из сигналов о том, что мы «свои».
Теперь и мне надо было себя обозначить. Я крепче схватился за ручку управления и несколько раз покачал крылом. ЛаГГ вяло накренился, а у меня в распоротом боку словно провернули штык.
— Вот же зараза! — вырвалось у меня от сильной боли.
Самолёт ещё несколько раз перевалился с крыла на крыло над самым передним краем. Но нашим красноармейцам внизу такого сигнала опознавания было мало.
Прямо по курсу из окопов потянулись паутины трассеров. Один раз даже прилетело по фюзеляжу.