Ей надо хоть что-то. Нужно найти какое-то преимущество перед шончан. Нечто такое, что уравновесит на поле боя женщин, способных направлять Силу, но в голову не шло ничего, кроме мыслей о Черной Башне. Она стояла на андорской земле. Илэйн уже говорила, что считает обитателей Черной Башни частью своего народа, но до сей поры ограничилась лишь отправкой инспекционных отрядов.
Что станет с Аша’манами, если погибнет Ранд? Рискнет ли Илэйн призвать их под свои знамена? Рискнет ли ждать, пока это не сделает кто-то другой?
Сила этого места
Перрин бежал сквозь тьму. Бледный туман омывал лицо и каплями оседал на бороде. В голове все спуталось, было как в мареве. Такое чувство, будто сознание отделилось от тела. Что он делает? Куда он бежит? Почему? Что происходит?
Перрин взревел, бросился вперед, продрался сквозь вуаль мрака и вырвался на простор. Набрав полную грудь свежего воздуха, он приземлился на вершину крутого холма, поросшего невысокой, местами пожелтевшей травой и окаймленного у подножия кольцом деревьев. Затянутое тучами небо урчало и бурлило, словно чан с кипящей смолой.
Перрин находился в волчьем сне. Его тело покоилось в реальном мире, на вершине этого же холма, рядом с Фэйли. Глубоко дыша, он улыбнулся, хотя проблем у него не поуменьшилось, а, наоборот, добавилось, если вспомнить об ультиматуме белоплащников. Но с Фэйли все хорошо, и этот простой факт все меняет. Когда Фэйли рядом, Перрин справится с чем угодно.
Сбежав с холма, он пересек открытую местность, где стояла его армия — достаточно долго, чтобы существование лагеря проявилось в волчьем сне. Палатки были расположены так же, как в реальном мире, хотя при каждом новом взгляде входные клапаны выглядели немного иначе. Выкопанные в земле ямы для костров, на которых готовили пищу, следы колес на дорожках, оставленный кое-где мусор и брошенные инструменты то появлялись, то пропадали.
Перрин стремительно шел вперед, за один шаг преодолевая расстояние в десяток обычных шагов. Раньше безлюдный лагерь показался бы ему жутковатым, но Перрин уже привык к волчьему сну, и эта картина воспринималась как нечто само собой разумеющееся.
Он подошел к статуе на краю лагеря и поднял глаза на изъеденный временем камень, заросший черным, оранжевым и зеленым лишайником. Причудливая, должно быть, поза у этой скульптуры, раз она так странно упала. Можно подумать, ее создатели так и замышляли, чтобы из суглинка вздымалась огромная рука.
Перрин свернул на юго-восток: туда, где стояли лагерем белоплащники. Надо разобраться с ними. Ему все сильнее казалось… точнее, он был даже уверен, что не сможет идти дальше, пока не встретится с тенями из прошлого.