Я расстегнул портупею со штатными мечом и кинжалом, снял перевязь с черным клинком, занял свободную лавку в дальнем углу каюты, положил в изножье вещмешок с пожитками, зевнул и спросил у него:
— Сержант, а правду говорят, что у Императора обе дочки незамужние?
Ростоцкий заржал, как сивый мерин, едва не подавившись своим же хохотом, и замахал на меня руками. Потихоньку обживающиеся бойцы поддержали его дружным смехом.
— Да ну тебя ведьмам в задницу, Бестужев! — вытер слёзы Ростоцкий. — Как отмочишь что-нибудь, так хоть стой, хоть падай.
— Ну, если смотреть с такого ракурса, то и ведьмина задница бы вполне сгодилась, — задумчиво изрёк я, устраиваясь поудобнее на жёстких досках и подбивая под голову тонкую подушку. — Видал я как-то одну, ничего так, жопастенькая была… Туда бы я точно сходил.
Каюта снова содрогнулась от громкого хохота. А обожающий солёные шуточки Ростоцкий едва не сверзился на пол. Я невольно растянулся в ухмылке. Цитадель суровых северных воинов с недавних пор стала мне как второй дом. Мне нравились эти люди. И нравилось здесь жить. Не нравилось только некое положение вещей, ну да над этим я уже работал… Вытянув ноги, я прислушался к внутренним ощущениям. Мой Родовой символ, грифон, нарисованный между лопаток, и запечатанный Запретными рунами, мирно дремал, ни на что не реагируя. Спи, спи, дружище, не думаю, что наш вынужденный отдых затянется так уж надолго.
— А у меня вот недавно тоже была одна такая деваха, как Лёха говорит, — словоохотливо поддержал наш трёп один из бойцов.
— Ведьма, что ли? — недоверчиво буркнул Ростоцкий.
— Ну, на счет ее родословной не знаю, но по характеру сущая мегера! А задница такая, что и за версту видно. Племянница моего кума из города. В последнем увольнении был у них в гостях, так и она там по случаю оказалась. Язык, конечно, ядовитый, как у гадюки зубы, но в койке-то девка горяча, ох, горяча!..
Под этот насмешливый гомон, да начавшее доноситься сквозь обшивку корабля жужжание мотогондол и мерное гудение заработавшей силовой установки корабля я незаметно и заснул. И мне снова приснился крайне удивительный сон. Один из тех, что давно не приходили ко мне. И как я думал, что больше и не придут.
Мне приснилась война.
Город замер в ожидании неминуемой беды. Запах гари, тлена и разложения заволок обезлюдившие улицы и площади. Город словно вымер. Лишь к равнодушному синему осеннему небу поднимались чёрные клубы дыма. Повсеместно, куда падал взор, горели костры, которые перепуганные жители не гасили ни днем ни ночью, пуская в расход последние запасы дров, угля, да всего, что могло гореть. Никто не думал о холодах скорой зимы. Нынче пуще любого мороза пугало совсем иное. Люди были порабощены паническим, непрекращающимся страхом. Особенно страшно становилось по ночам.