Я, как и остальные, был собран и экипирован по-походному. Дорожная форменная одежда, личные вещи в небольшом мешке, да кое-какие мелочи. Единственным отличием была закреплённая на спине особая перевязь с пристёгнутым огромным черным рунным мечом. Уж его то я не собирался оставлять в казарме, не зная, как долго буду отсутствовать. Провожать нас пришли Корнедуб и главный священник, кряжистый угрюмый мужик, более похожий на бывшего вояку, чем на служителя божьего.
— «Икар» полностью готов к полёту в Новоград, капитан Кречет, — доложился Ланской.
— Добро, — пробасил наш командующий, первым поднимающийся по трапу.
Твардовский взирал на его огромную фигуру с нескрываемым ужасом, словно капитан был внезапно заговорившим на человеческом языке неведомым чудищем. На миг мне даже захотелось подкрасться к нему сзади и громко гаркнуть на ухо. На меня, кстати, он смотрел примерно так же. Все ж таки, после Кречета я был самой внушительной и рослой фигурой среди всех остальных. Наверно, меня он боялся ничуть не меньше. А если до него уже дошли слухи о моих невольных подвигах…
— Ты это, Алексей, главное, не осрамись, — напутствовал меня второпях Корнедуб, с нескрываемой тоской глядя на готовый подняться в воздух корабль. — Эх… И ежели что, просто наплюй, понял? Никого не слушай и просто наплюй.
— Да уж постараюсь, — пообещал я, понимая, о чем он. — И постараюсь при этом ни в чью особо нахальную рожу не попасть.
— Да тьфу на тебя! Столичные — люди совсем другого посола, запомни.
На прощание крепко пожав его руку, я заспешил за уже вступившим на трап Ростоцким. Остальные бойцы поднимались сразу за мной. Проходя мимо Ланского, я поздоровался с ним, как с давним знакомым, получив в ответ едва уловимую дружескую усмешку, и кивнул свежеиспеченному корабельному кудеснику. Юноша бледный со взором дрожащим, побледнел еще сильнее и, натужно сглотнув, что-то попытался выдавить в ответ, но его слова так и застряли в горле. А дальше я уже оказался на нижней палубе, потеряв его из виду. Интересно, неужели у меня вид такой страшный, что бедный паренек едва дара речи не лишился, рассмотрев вблизи мою благородную, всю из себя дворянскую рожу?
За нами поднялся трап, и мы разошлись по местам. Общая каюта отдыха для бойцов без труда вместила нас семерых. Кречет отправился в свой личный кубрик на корме дирижабля. А Ланской с Твардовским на капитанский мостик. «Икар» вот-вот должен был отчалить.
Устроившись на одной из лавок, вытянувшись и заложив руки за голову, Ростоцкий громко сказал:
— Ну все, мужики, почти трое суток безделья. Редкий случай помассировать спину на корабельных топчанах. Надеюсь, кто-нибудь догадался захватить карты или кости?