Зашел в лазарет. Арсеньев сидел у койки больного со свежей раной на ноге — придавило породой.
— Андрей Петрович! — воскликнул он, увидев меня. — Вы посмотрите! Просто посмотрите!
Он поднес лампу к ноге пациента.
— Всё видно! Каждый наложенный шов! Я вчера занозу вытаскивал — так мне не пришлось тащить бедолагу на улицу на холод. Это прорыв! Это же… гигиена, в конце концов!
— Рад слышать, доктор.
— Это не просто свет, — продолжал он вдохновенно, промокая лоб платком. — Это спасение. Сколько раз я шил практически вслепую, на ощупь? А теперь… вы дали мне глаза, Андрей Петрович.
В «нефтяном цехе» — том самом каменном сарае — было жарко. Печь уже погасили, но кирпичи еще отдавали тепло. Куб тускло поблескивал медью змеевика.
Аня сразу подошла к столу, где лежал журнал перегонок. Ее палец скользил по колонкам цифр.
— Температура, время… выход фракции… — бормотала она. — Архип, ты молодец. Погрешность минимальная. Помощник твой пишет аккуратно, даже клякс нет.
— Так я его ругаю за кляксы, — буркнул Архип, но было видно, что похвала ему приятна. — У нас тут производство сурьезное, а не мазня.
— Значит так, — сказал я, оглядывая свою команду. — Завтра с утра совещание. Всем быть. Нужно решать, как мы будем возить это добро зимой и, главное, как добывать. Морозы как за сорок ударят — нефть будет как смола густой.
Вечером я сидел в конторе один. Аня ушла в дом, утомленная дорогой, а мне не спалось.
На столе передо мной стояла бутыль с мазутом. Я открыл крышку. В нос ударил густой запах асфальта и смолы.
Я взял щепку, макнул в черную массу. Она потянулась за деревом тягучей, ленивой нитью, похожей на расплавленную резину или густой мед.
Керосин — это свет. Солярка — это будущая тяга. А это? Мусор? Отход производства?
Двести литров. И будет больше. Куда его девать? Дороги мазать? Крыши смолить?
Мысль крутилась где-то на периферии сознания, назойливая, как комар. Что-то связанное с этой вязкостью. С тем, как эта дрянь липнет и тянется.
Я сидел на стуле, прикрыв глаза. Перед внутренним взором всплыли картины прошлого — того прошлого, которое было моим будущим.
Север. Тундра. Бескрайние снега. И «ТРЭКОЛ».
Мой старый, добрый вездеход на огромных колесах низкого давления. Как он мягко шел по болоту, не разрывая мох. Как переплывал реки, держась на плаву за счет объема шин.
Колеса. Огромные, черные баллоны. Резина.
Я открыл глаза и уставился на мазут.
Каучука здесь нет. До Бразилии далеко, да и дорого это — возить сырье через полмира. Синтетический каучук — это химия двадцатого века, до которой нам как до Луны пешком.