— Веди, показывай закрома.
Мы прошли к навесу, где Елизар уже распоряжался разгрузкой. Старик поклонился нам степенно, без суеты, поправил бороду.
— С благополучным возвращением, — сказал он. — Тишина у нас была. Порядок. Новички, что от Князя присланные, смирные. Работают, учатся, лишних вопросов не задают.
— Драк не было? — уточнил я.
— Бог миловал. Ермолай за ними приглядывает, а он мужик серьезный, у него не забалуешь.
Я кивнул и направился к складу.
Здесь пахло иначе, чем на всем прииске. Здесь пахло химией. Резкий, чуть сладковатый дух нефтепродуктов перебивал даже запах сырой земли.
Вдоль стены, в прохладном полумраке, стояли ряды пузатых керамических бутылей, оплетенных лозой. Их поставляли староверы — единственные в округе, кто мог делать такую крупную и прочную посуду.
Я прошел вдоль рядов, касаясь плетеных боков.
— Это керосин? — спросил я, указывая на группу бутылей с белыми бирками.
— Он самый. Светлый, чистый. Около ста пятидесяти литров набралось.
— А это?
— Солярка. Восемьдесят.
В самом дальнем углу, словно наказанные, стояли широкогорлые горшки, закрытые деревянными крышками.
— А там то, что осталось после перегонки, — пояснил Архип. — Мазут этот ваш. Тяжелый, зараза, и липкий. Двести литров нагнали, девать некуда, только место занимает. Может, выльем?
— Не вздумай, — отрезал я. — Пусть стоит. Пригодится.
Выйдя со склада, я огляделся. Вечер опускался на прииск, и в окнах начали загораться огни. Но это были не те тусклые, желтушные пятна, к которым я привык за эти месяцы.
Окна конторы светились ровным и белым сиянием. Из казармы бил яркий луч, выхватывая из темноты кусок плаца.
— Игнат! — позвал я начальника охраны, который как раз проверял посты.
— Здесь я, Андрей Петрович.
— Что скажешь? Как народ принял новинку?
Унтер усмехнулся в усы.
— Народ, Андрей Петрович, в культурном шоке пребывает. Сперва боялись — воняет, говорят, непривычно. А как распробовали… Раньше в ночную смену как? Сальная свеча чадит, в двух шагах ничего не видать, только тени пляшут. Того и гляди палец себе оттяпаешь или в шурф улетишь. А теперь — как днем. Сортировка руды идет вдвое быстрее, глаз не ломают.
— Значит, понравилось.
— Не то слово. Бабы на кухне молятся на вас. Говорят, каждую крошку видно стало, — Игнат хохотнул.
Я заглянул в школу. Уроки уже закончились, но окна горели. Тихон Савельевич, наш учитель, сидел за столом и читал вслух какой-то толстый том, а вокруг него, открыв рты, сидела детвора. Керосиновая лампа стояла на краю стола, заливая класс светом. Я заметил, что даже на задних партах, где раньше царил полумрак, теперь было светло.