— Волкодав… Что ж. Красиво сказано.
Он вернулся к столу и сел.
— Хорошо. Я вас услышал. Вы остаетесь на Урале. Но условия меняются.
Он взял перо и быстро написал что-то на листе бумаги.
— Первое. Патент оформляем немедленно. Второе. Вы ежемесячно шлете мне отчеты. Лично мне. Без цензуры Есина и прочих. Третье. Никаких продаж телеграфов частным лицам. Только по моему прямому приказу. И четвертое…
Он поднял на меня тяжелый взгляд.
— Если через год я не увижу результата… Если выяснится, что вы просто тянули время, чтобы набивать карманы золотом… Я сотру вас в лагерную пыль. И никакие заслуги вас не спасут.
— Договорились, Ваше Высочество.
— Идите, Воронов. — Он махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Идите, пока я не передумал. И молитесь, чтобы ваш «полигон» выдержал. Потому что спрос будет жестоким.
Я поклонился потянул ручку двери на себя. Спина была мокрой. Но я знал одно: я отстоял свою свободу. Пусть временно, пусть под дамокловым мечом, но я остался хозяином на своей земле. И у меня был шанс вытащить отсюда Анну.
Моя рука уже легла на холодную латунь дверной ручки. Гладкая, тяжелая, она обещала свободу — по ту сторону двери меня ждал промозглый воздух Екатеринбурга, мои люди и иллюзорное чувство безопасности. Я выиграл. Я отбился от Петербурга, я сохранил за собой завод и получил год отсрочки.
Любой нормальный человек в моем положении выскочил бы за дверь, перекрестился и бежал бы до самого Волчьего лога, не оглядываясь.
Но я не был нормальным человеком. Я был человеком из двадцать первого века, который знал: кадры решают всё. И я знал, что такое дедлайн.
Год. Триста шестьдесят пять дней, чтобы превратить лабораторный эксперимент в серийное производство, способное обеспечить армию самой большой страны мира. С кем? С Архипом, который, при всём своем таланте, читает по слогам? С Раевским, который один зарывается в чертежи? С Анютой, которая только вчера выучила азбуку Морзе?
Я замер. Латунь нагрелась под пальцами.
— Ва-банк, — прошептал я себе под нос.
Я отпустил ручку. Сделал глубокий вдох, загоняя страх куда-то под диафрагму, и медленно повернулся.
Николай Павлович уже снова склонился над бумагами. Услышав мои шаги, он поднял голову. В его глазах метнулась молния — смесь удивления и раздражения государя, которого дерзнули побеспокоить после аудиенции.
— Вы что-то забыли, Воронов? — спросил он тихо, но от этого тона у меня по спине пробежали мурашки. — Или дорогу к выходу не можете найти?
— Люди, Ваше Высочество, — выпалил я, глядя ему в глаза. — Мне нужны люди.
Его брови сошлись на переносице, образовав жесткую складку.