Аромат, густой, насыщенный, паром вился над большой деревянной купелью, пробирался под кожу и щекотал волосы. Очень хотелось их быстрее промыть, чтобы почувствовать себя свободной от всего, что уже случилось, но я пока не могла даже пошевелиться. Руки мелко подрагивали от многодневного напряжения.
Двадцать восемь лет я провела в деревне, в небольшом поместье, подаренном когда-то матери. Ни разу не бывала при дворе и не участвовала в балах. Мои учителя рассказывали и о прежней династии и о государственном перевороте, который почти как десять лет назад свершили молодые Трианонские лорды. Я знала, что это стоило жизни моему отцу, но он был так далек от моей реальности, что это воспринималось не больше, чем часть истории. Как вполне ожидаемая и логичная судьбы в разрезе страны.
А когда действия Роана Лимейсого и его деятельной семьи стали приносить плоды, я и вовсе забыла о своей причастности к королевскому роду. Но оказалось, что не забыли обо мне. Не могли найти, это да. Но не забыли. Кровь, слабая, едва наделенная силой, проявила себя после смерти мамы. И это стало моим концом.
С чего клирики решили, что я буду угрозой новому, уже вполне установившемуся порядку? Может, их пугало будущее, в котором один из моих отпрысков станет претендовать на трон? Я не знала. И не понимала, как такое возможно, при силе нынешней правящей семьи.
Вода немного остыла, и я погрузилась в лохань с головой, перебирая пальцами волосы. Грязные, спутанные, они тут же окрасили воду в серый неприятный цвет, но ощущения оказались невероятными. Словно я переродилась.
Сложно было уследить за временем. Кажется, я даже задремала, так как вздрогнула всем телом от резкого стука в дверь. Не дожидаясь ответа, она отворилась и в уборную вошел Рыцарь Веры. Все в том же белом одеянии, с непроницаемым лицом, он смотрел на меня, не произнося ни слова. Когда молчание стало почти невыносимым, тихо, спокойно, принц велел:
— Поднимитесь, Ирмена, — и, видя мое замешательство, добавил: — Я должен оценить, какой урон нанесли вашему телу наши доблестные дознаватели.
Сердце вновь пустилось вскачь. Еще немного, и оно просто разучится ровно и мерно стучать, такие ему довелось пережить забеги за последние недели.
За это время меня раздевали не раз и не два, и я почти перестала ощущать свое тело чем-то сокровенным перед этими страшными людьми в хламидах клириков. Их не интересовала ни моя нагота, ни красота, только уязвимость, которую от женщины добиться проще всего именно этим путем.
Но в этот раз все было иначе.
Во взгляде мужчины напротив не было ни намека на похоть или желание, только спокойная строгость. И все же, я чувствовала себя женщиной, а не подсудимой.