— Серафима, прекрати! Я был терпелив к тебе и твоему горю…
Не даю ему договорить. Резко развернувшись, кидаюсь на отца, не выдерживая.
— Твоему?! Это только моё горе?! Разве она не была твоей женой? Разве ты не любил ее? Хотя о чем это я… если бы любил, не женился бы спустя полгода на другой! — толкаю его в грудь, и он, на удивление, позволяет мне это.
— Ты прекрасно знаешь, что я имел в виду. Как и то, как сильно я любил Елену.
— Любил, — смеюсь, словно ненормальная, и вижу ужас в его глазах.
Пусть думает, что я сошла с ума. А если ещё и винить себя в этом будет, я буду ещё счастливее!
— Ты никого, кроме своей власти, не любишь, — отворачиваюсь, сжимая силой кулаки. Да так, что ногти в кожу вонзаются и боль приносят.
— Ты сейчас не в себе. Будто не знаешь, что брак с Иванной у нас просто на бумаге. Тебе легче скидывать свое состояние на других? Я не позволю тебе стухнуть тут! — злится отец, а потом встаёт и резко дергает простыни со всех зеркал.
— Прекрати! — пытаюсь его остановить, но он непреклонен.
— Я не дам тебе сгореть в этой боли, Сима, — дергает меня за руку, а потом толкает на себя и крепко обнимает.
Слеза стекает по щеке, когда я сдаюсь и тоже обнимаю его в ответ.
— Никто не забывал твою маму, Сима. Она всегда будет жить в наших сердцах. Представь, если бы она увидела тебя сейчас. Ей было бы больно. Как и мне сейчас.
— Но она не увидит… — мои плечи сотрясаются от сдерживаемых порывов заплакать.
— Она видит. Все видит, родная.
Отец поднимает пальцами мою голову, целует лоб, а потом медленно стягивает с волос повязку.
— Это, — кивает на ткань, — не поможет тебе. Боль потери никогда не исчезнет. Со временем ты просто научишься с нею справляться. И для этого нужно постараться жить, а не закрываться от мира.
Ничего не отвечаю ему. Потому что не знаю, что ответить. Я словно не принадлежу себе. Не могу жить дальше. Не вижу себя.
— Можно? — стучится в дверь Свята, когда папа уходит.
— Входи, все равно зайдешь ведь.
— Я не одна… — протягивает мне телефон, а мне завыть хочется.
«Зачем?» спрашиваю ее одними губами, строя обреченность на лице.
«Бери»! — кивает она в ответ.
— Алло, — говорю в трубку, ожидая услышать не изменившийся, а все такой же противный голос Германа. Отличие его от того, что был год назад, лишь в том, что после смерти мамы он немного изменился по отношению ко мне. Мы часто общались по телефону, я узнала о нём много всего нового. Например, то, что в их семье любимчиком всегда был Северин, и если он оступался в каком-либо моменте, за это наказывали Германа, потому что урок он усваивал, только когда его близкие страдали. Или то, что мать отказалась от Германа, как только узнала, что у него врожденный порок сердца. И лишь со временем, благодаря мужу, смогла привыкнуть к сыну.