Тишина. Настоящая, глубокая, оглушающая. Боль отступила, оставив после себя лёгкость,
странную и пугающую. Я лежала, не дыша, уставясь в потрескавшиеся балки потолка, ожидая…
чего?
И тогда он раздался. Не крик. Плач. Тонкий, чистый, невероятно громкий в этой тишине. Звук
новой жизни, ворвавшейся в мир с протестом и требованием.
— Девочка, — устало улыбнулся Кузьмич, передавая её ба. — Красавица. Голосистая. Вся в
мать.
Бабка Лида уже возилась вокруг неё, обтирала, пеленала. Потом положила на мою грудь этот
маленький, тёплый, дышащий, деловито копошащийся в пелёнке комочек.
— Титьку дай ей. — улыбнулась она, отворачивая кончик пелёнки.
Я посмотрела на неё. На сморщенное, недовольное личико. На тёмный, ещё влажный пушок на
голове. На крошечные, сжатые кулачки. И всё внутри перевернулось.
Она тихонько захныкала, и я тут же приложила её к груди, с невероятным трепетом глядя на
то, как она обхватила своими губками мой сосок, с таким важным видом, что я тихонько
засмеялась, тут же закусывая губы, боясь спугнуть это волшебное мгновенье.
Боль, страх, потерянная память, враги, погоня — всё это разом отступило на второй план,
стало далёким и неважным. Потому что здесь, на моей груди, лежало самое настоящее чудо.
Живое, хрупкое, беззащитное и невероятно сильное. Моя дочь.
Слёзы хлынули ручьём, тихие, очищающие. Они смешивались с потом, катились по моим щекам, но
это… Это было неважно. Я прижалась губами к её макушке, вдыхая этот божественный, ни на
что не похожий запах — молока, чистоты и новой жизни.
Кузьмич, вытирая руки, смотрел на нас. В его глазах, уставших и мудрых, светилось глубокое,
спокойное удовлетворение.
— Вот и нашла, — сказал он тихо, больше сам себе. — Самую главную дорогу.
За окном выла метель, запирая нас в этом коконе тепла, умиротворения и…любви. Здесь, в
глухой, заброшенной деревне, в этом старом, затерянном в дремучем лесу домике, на скрипучей
кровати, бушевала другая буря. Буря тихого, всепоглощающего, абсолютного счастья. Оно было
куплено дорогой ценой. Но оно того стоило. Каждой капли крови. Каждой слезы. Каждого
вспыхнувшего в агонии обрывка памяти. Потому что теперь у этой памяти, у этой боли, у этой
жизни — было лицо. Маленькое, красное, недовольное и самое прекрасное на свете. Личико моей
дочери.
Как жизнь так может измениться? Сразу? Бесповоротно? Раз и навсегда? Я даже не знала об
этом. Память возвращалась, заполняла белые пятна постепенно, выстраивая всё в логическую
цепочку. Господи, какой я была дурой? Всё что-то трепыхалась, и к чему всё это привело?
Хотя…
Улыбнулась. Если бы я была другой, разве у меня появилось бы это чудо, которое сейчас
плавающими глазками следило за моими руками, укачивающими колыбель, привязанную к потолку за
длинное полотенце.
Дед притащил её с чердака ещё неделю назад, намыл и высушил на печке. Бабка Лида достала из
огромного сундука комплект детского постельного белья ещё её сына, и сейчас Маруська сонно
щурилась, хватая в кулачки пододеяльник, натягивая его на личико и тут же вереща.
Неделя…