Так, поклон… это не нагибание. Это сложный механизм. Центр тяжести — на пятках. Спина — как стальной стержень. Наклон корпуса — ровно на тридцать градусов, не больше и не меньше. Я пытался взломать их код, но он не поддавался.
В разгар очередного урока экзекуции, когда я, запутавшись в собственных ногах, едва не свалил учителя, в комнату вошел Воронцов. Он застал меня в самый жалкий момент. Взъерошенный, потный, в тесных панталонах.
На его губах промелькнула усмешка.
— Готовитесь к новой битве, Григорий Пантелеевич?
— К той, где вместо пули можно получить что-то явно больнее, — проворчал я.
Он подошел ближе. Лицо снова стало непроницаемым.
— Бал?
Я махнул гривой.
— Я буду там, — сказал он тихо. — Меня, к сожалению, тоже обязали присутствовать. Будем страдать вместе.
Этот простой товарищеский тон обезоруживал.
— Держитесь в стороне, — продолжил он. — Вы — художник. Говорите только о камнях и металле. Это ваш щит. — Он помолчал, а потом добавил: — Если станет совсем невмоготу, найдите меня. Я вытащу.
Мне стало чуточку легче. Хорошо, когда есть люди, на которых можно опереться.
И вот я стою перед зеркалом. Из его глубины на меня смотрит ряженый. Шелк душит, кружева на манжетах кажутся нелепыми, напудренный парик сидит на голове как чугунный шлем. Красивая, дорогая клетка. Я машинально сую руки в карманы. Пальцы касаются холодной, гладкой поверхности шкатулки, в которой покоится авторучка. Порядок. Контроль. Мир, который я создал и понимаю.
Глядя на свое отражение, я понятия не имел, что меня ждет на это маскараде.
Конец ознакомительного фрагмента.