Я не сдавался, построил микро-горн, сфокусировав пламя горелки и через систему линз контролировал обжигающую точку. Я довел золото вокруг иридиевой крупицы до состояния кипения, используя сам иридий как крошечную неплавкую наковальню. Я вплавлял. Обжимал твердейший металл в мире расплавленным, податливым золотом. Под лупой, сдерживая дыхание, я наносил микроскопические удары, пока два металла не стали одним целым. Это была работа на грани зрения и чувств. Когда все остыло, я провел кончиком пера по стеклу. На поверхности осталась тонкая белая царапина. Перо было невредимо. Вторая победа.
Но все это было лишь подготовкой к главному сражению. За сердце авторучки. За фидер — такая штука, втулка особой формы с вырубленными в ней капиллярными каналами и ребрами коллектора.
Я снова позвал старших мастеров.
— Закачать чернила внутрь — просто, — сказал я им. — Фокус в том, чтобы заставить их вытекать правильно. Равномерно. Без клякс. Природа не терпит пустоты. Если чернила вытекают, на их место должен зайти воздух. Иначе все остановится. Нам нужен двусторонний мост.
Они слушали, и я видел в их глазах недоверие. Для этого «моста» мне нужен был материал, которого в этом мире еще не существовало. Я создал его сам. Ночами моя лаборатория наполнялась тошнотворно-сладким запахом горящей серы и жженого каучука, который я тоже достал у того торговца редкостями — Савельича.
Я проводил свои тайные опыты по вулканизации. Первые попытки давали то липкую вонючую жижу, то хрупкий уголь. Мои ученики шарахались от двери, шепчась о чернокнижии. Но на пятый раз я получил эбонит. Твердый, черный, как ночь, и абсолютно инертный.
Это была кульминация. Зажав в своей миниатюрной бормашине самодельное сверло толщиной с волос, я приступил к священнодействию. Я работал часами, не разгибая спины, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Сначала — центральный канал для чернил. А потом — самое сложное. Я прорезал в эбонитовом стержне несколько тончайших боковых канавок, похожих на жабры крошечной рыбки. Это и была душа механизма. Невидимая система дыхания, которая позволит ручке жить.
Финальная сборка проходила в тишине. Илья и Степан стояли за моей спиной, боясь дышать. Я соединял детали. Холодный и гладкий, как шелк — малахитовый корпус. Золотые кольца. Поршень. И, наконец, пишущий узел с черным эбонитовым сердцем. Тихий щелчок. Она была готова.
Я взял чернильницу. Медленно повернул торцевой винт. Мы все, как завороженные, смотрели, как темная жидкость послушно втягивается внутрь.
На листе чистой бумаги моя рука сама, без участия разума, нарисовала сложный геммологический символ из моей прошлой жизни — знак чистоты камня. Перо пело. Линия была совершенной. Я резко встряхнул ручку. Ни кляксы. Перевернул пером вниз. Ни капли.