Степан протянул руку и с благоговением, будто беря святыню, взял авторучку. Взвесил на своей широкой ладони кузнеца, ощущая ее идеальный баланс. Илья подошел и коснулся пальцем гладкой поверхности малахита, того самого камня, который он несколько недель боялся испортить. Его глаза подозрительно блестели. Кажется я не прогадал со своими мастерами.
Они не до конца понимали, как это работает, зато видели, что работает. И это было совершенство. Глядя на их лица, я выдохнул. Значит и императрице понравится.
А через пару дней наш хрупкий мир порядка сломался в тот миг, когда во внутренний двор, разбрасывая снежную кашу, влетел верховой. Фельдъегерь. Человек-функция, человек-приказ. От одного звука его сапог, ударивших о наледь, мои солдаты, курившие у крыльца, застыли по стойке «смирно».
Он вошел. Молча протянул мне плотную картонку и запечатанную записку.
В записке, написанной почерком, похожим на кружево, говорилось о «семейной переписке» и о необходимости передать ее с «верным курьером». Варвара, стоявшая рядом, поняла все без слов. Через минуту она вынесла запечатанный пакет. Фельдъегерь сунул его в специальный подсумок, щелкнул замком, и я физически ощутил, как невидимая нить, связывавшая меня с императрицей, оборвалась. Дело было сделано. Тайна была передана.
Я посмотрел на картонку. Золотое тиснение, витиеватая вязь букв. И слова, от которых по спине пробежал холод, не имевший ничего общего с декабрьской стужей.
«Вдовствующая государыня императрица Мария Фёдоровна будет рада видеть Мастера точной механики Григория Пантелеевича на Новогоднем маскараде…»
О как.
— Что там? — нетерпеливый голос Варвары вырвал меня из оцепенения.
Я протянул ей приглашение. Она пробежала его глазами, и я увидел, как с ее лица сходит кровь.
— Нет… — прошептала она.
— Похоже, что да.
— Григорий Пантелеич… — она запнулась. — Это змеиное гнездо! Они только и ждут, чтобы вы оступились, дабы посмеяться над «выскочкой»! Одно неверное слово, один не такой поклон — и нас смешают с грязью!
А в этом что-то есть. Она в чем-то права. С другой стороны, зачем я им? Ювелир? На балу? Бред. Если только им нужен не я сам, а моя слава. Диковинка. Русский самородок, которого можно с гордостью показать иностранным послам, как показывают нового скакуна. Вот оно что. Я — экспонат.
Следующие три дня превратились в пытку. Мой дом наводнили чужие люди. Главным мучителем был вертлявый француз-портной, который ахал и охал, снимая с меня мерки, и бормотал что-то о «варварском телосложении». За ним следовал учитель танцев, высохший старик, похожий на цаплю, который пытался вбить в мое тело, привыкшее к статике верстака, грацию менуэта. Я чувствовал себя медведем, которого учат ездить на велосипеде. Я был неуклюж, хотя и пытался понять эту систему, разложить ее на составляющие.