Они проезжали мимо, и я уже начал мысленно отсчитывать секунды до их ухода, как вдруг передний всадник резко осадил коня. Животное недовольно всхрапнуло, перебирая ногами. Татарин спешился. Он двигался легко, по-кошачьи, не сводя глаз с участка влажной земли у крохотного ручья, где мы проходили всего десять минут назад.
Смерть была в десяти шагах. Она носила саблю и воняла бараниной.
Татарин присел на корточки, касаясь пальцами наших следов. Я видел, как его лицо, изрезанное морщинами, напряглось. Он медленно поднял голову, и его взгляд, острый и холодный, начал методично сканировать заросли полыни. Он смотрел прямо на нас, и хотя между нами были метры густой травы, мне показалось, что он видит каждое движение моих волос на голове.
Он свистнул — коротко, по-птичьи. Двое оставшихся всадников моментально развернули коней, и до меня донесся сухой скрип кожаных сёдел и металлическое позвякивание удил. Они направились прямо к балке.
— Замри, — шепнул я Лукьяну. — Не дыши, если жить хочешь.
Я видел, как расширились его зрачки. Он превратился в камень, врос в эту землю, став её частью. Мой разум лихорадочно перебирал варианты. Ждать? Нас найдут через минуту и просто расстреляют сверху, как куропаток. Бежать? Верховые догонят за три прыжка и вскроют спины саблями. В замкнутом пространстве балки преимущество было не на нашей стороне, если мы не нанесём удар первыми.
— Когда я встану — ты хватаешь ближайшего коня за повод и не отпускаешь, что бы ни случилось, — прошептал я, чувствуя, как горячая волна в крови сжигает остатки усталости.
Я выдернул нож из-за пояса. Тряпичная рукоять привычно легла в ладонь, словно вросла в нее. Первый татарин, тот, что спешился, начал спускаться в балку, ведя коня под уздцы. Он раздвигал полынь плечом, его взгляд метался по сторонам, а свободная рука уже легла на рукоять сабли.
Я ждал. Секунды растянулись, стали вязкими, как смола. Я видел каждую травинку, каждую пылинку, танцующую в предрассветном свете. Расстояние сократилось до трех шагов. Двух.
Я выстрелил из травы, как пружина, которую слишком долго сжимали.
Нож вошел под рёбра, снизу вверх, целя в сердце — точно, без лишних усилий, пробивая ткань и плоть. Это было движение, отработанное в десятках былых схваток, лишённое всякого пафоса, чистое и функциональное. Татарин не успел вскрикнуть, только издал короткий, натужный хрип, и его глаза, ещё секунду назад полные азарта охотника, внезапно остекленели. Я почувствовал тепло крови на своих пальцах — липкое и густое. Он рухнул замертво.
Его конь, почуяв запах смерти, испуганно шарахнулся в сторону, едва не сбив меня с ног.