Лукьян взял саблю двумя пальцами, словно дохлую крысу. В его глазах отражалось такое недоумение, что я не выдержал и коротко хохотнул.
— Да не бойся ты её, она не кусается. Главное — за рукоять держи, а не за лезвие. Научу я тебя позже, как ею хоть махаться, чтобы совсем уж дурнем не выглядеть.
Я срезал ещё один кусок тряпицы с татарина, слегка смочил его чистой водой из своего бурдюка и, наконец, очистил своё лицо от их крови, насколько это было возможно.
— Так, Лукьян, — я подошел к толмачу и буквально за шиворот поднял его с земли. — Хватит землю полировать. Помоги мне.
Мы взяли тела за руки и за ноги. Татары оказались на удивление лёгкими (разве что второй был потяжелее) — одни жилы да сухая кость. Мы оттащили их в глубокий овраг, который зиял в паре сотен метров ниже по балке. Свалили их туда, в эту темную расщелину, где пахло сыростью. Сверху я набросал коряг, вырванных с корнем кустов перекати-поля и сухой травы. Работа была нудной и пыльной, пот застилал глаза, но я не останавливался, пока овраг не стал казаться просто естественным провалом в рельефе. Нужно было выиграть хотя бы несколько часов, прежде чем их товарищи заметят отсутствие разъезда.
Из четырех лошадей я выбрал двух лучших верховых и одну заводную, на которую мы перекинули все наши скудные пожитки и трофеи. Четвертую кобылу я вывел на гребень балки, снял с неё уздечку и сильно хлопнул ладонью по крупу.
— Беги, свободная, — прошептал я.
Лошадь, почуяв волю, припустила рысью, уносясь в сторону горизонта. Лишний хвост нам ни к чему, только внимание привлекать.
Мы уселись на землю прямо среди полыни, чтобы напоследок подкрепиться. Лукьян вцепился в полоску конины с такой яростью, будто это был его злейший враг. Он рвал жесткое мясо зубами, пачкая подбородок жиром, и в этот момент я увидел, как в нем просыпается что-то новое. Страх уступал место животному желанию выжить. Курт оказался нестерпимо солёным, выжигающим влагу из гортани, но он давал сытость, которой мы не знали уже очень давно.
— Ну что, кавалерия, пора в путь, — я поднялся, чувствуя, как в теле появляется упругая сила. — С этими конями мы за ночь пройдем столько, сколько раньше за дней пять едва натаптывали. Пятьдесят вёрст — теперь наш минимум, а то и под шестьдесят.
Я вскочил в седло рыжего мерина. Высокая лука привычно уперлась в копчик, ноги нашли стремена. С высоты лошадиной спины степь выглядела иначе. Она больше не пыталась нас раздавить своей бесконечностью, она стала нашей дорогой.
Лукьян карабкался на своего коня долго и неуклюже. Он елозил в седле, пытаясь найти удобную позу, его лицо искажалось от боли — я понимал, что после первых же вёрст его стертый пах превратится в одну сплошную кровавую мозоль.