Я замолчал, вдыхая этот горький, родной аромат. Я чувствовал степь как продолжение собственного тела. Для меня это не была пустота. Это был холст, на котором мы писали свою судьбу, и каждый вершок этой земли был понятен и принят.
— Привыкай, — добавил я, похлопав его по плечу. — Скоро этот запах тебе роднее хлеба станет. Потому что это запах дома.
К концу третьей недели степь начала подавать другие знаки. Природа уступила место истории. Мы наткнулись на первое старое кострище — черное пятно на земле, обложенное обветренными камнями. Рядом валялись обглоданные кости какого-то крупного животного и глубокие, уже подсохшие следы копыт. Я опустился на колено, детально изучая отпечатки.
— Конные, — констатировал я, чувствуя, как внутри всё сжимается в привычный боевой комок. — Пятеро… может, семеро. Прошли здесь дня три назад. Шли рысью, не таились.
В воздухе сразу запахло опасностью. Степь перестала быть просто природным ландшафтом, она стала полем боя. Удвоив осторожность, я заставил Лукьяна идти еще тише, выбирая ложбины и овраги так, чтобы никогда не показываться на гребнях холмов. Каждое дерево, каждый куст теперь проверялись взглядом по несколько минут, прежде чем мы делали шаг. Ощущение того, что за нами могут наблюдать из этого колышущегося моря ковыля, стало почти физическим.
— Тише, Лукьян, — шипел я, когда он случайно задевал камнем о камень. — Теперь мы «под колпаком». Тут за каждый чих можно голову потерять.
Я объяснял Лукьяну, что теперь мы вошли в самое опасное место — «серую зону». Здесь рыщут татарские разъезды, высматривая добычу, здесь же ходят наши казачьи дозоры, охраняя границы. И проблема была в том, что в этой степи любой встречный — и чужой, и свой — сначала выстрелит или рубанет, а потом будет спрашивать, кто ты такой.
— Пойми, посадский, — я заглянул ему прямо в глаза, стараясь передать всю серьёзность ситуации. — Для татарина мы — беглый ясырь, живые деньги, которые можно вернуть в Крым. Для казака, если он нас, грязных, заросших, в таких лохмотьях увидит, мы — подозрительные бродяги, а то и шпионы. В степи друзей нет до тех пор, пока ты не докажешь, что ты свой. А доказывать это под прицелом пищали — удовольствие ниже среднего.
Мы стали тенями. Мы научились замирать при малейшем шорохе, сливаясь с землей так, что даже птицы не замечали нашего присутствия. Степь стала для нас огромным, напряженным ухом, и мы старались в него не кричать. Теперь каждый рассвет был победой, а каждая ночь — испытанием на прочность нервов.
— Мы почти у цели, Лукьян, — шепнул я, глядя на север, где звезды светили особенно ярко. — Главное сейчас — не подставиться под случайную саблю. Идем тихо. Дышим вполсилы. Слышишь?